«Велебный в Бозе отец Иона Красенский, епископ владыка Луцкий и Острозский, архимандрит Жидичинский, велико и обтяжливе жалуючи на его милость, князя Александра Пронского, старосту Луцкого, стольника великого князства Литовского, тым обычаем: иж дей, тых недавних часов, месяца тогож августа, двадцать шостого дня, в року теперешнем осемдесят третем, с пятницы на суботу, о пятой године в ночь, менованый Александр Пронский, не маючи перед собою боязни Божое, срокгости права посполитого и покою домового, на мене, чоловека духовного, в летех зошлого, спокойного и здоровья вже неспособного… наслал дей моцно кгвалтом на манастырь святого Миколы и двор мой Жидичинский, подстаростего своего Луцкого, Станислава Петровского, а при нем врадников, слуг, бояр, гайдуков и подданых своих с полтораста человек, збройно, з стрельбою розною, великою и малою. Там же дей одни вороты, а другие выламавши острог, уломилися у манастырь и двор мой Жидичинский, слуг моих побили, поранили и што колвек одно на тот час дей было маетности нашое… яко одны поганцы Татарове… выбрали, вылупили и до именья пана старосты Луцкого Ярославич отпровадили, и тым дей три тисечи золотых Польских шкоды нас приправили…»
Июня же 6-го дня 1584 года епископ Иона опять подал жалобу на князя Пронского:
«…з делы, гаковницами, розною стрелбою, на добра его королевское милости речы посполитое, а учтиву выслугу мою, на манастырь светого Миколая, и двор мой Жидичинский, и на иншие дворы и села, то есть: Буремец, Подгайцы, Боголюбое, Рукини, Жабку, Сапогов, Залусть, тое дей от мене кгвалтовне отнявши, споконого держаня оных дворов, сел и всего архимандритства Жидичинского мене выбил, и тым дей мене о пять тысеч золотых шкоды приплавил, и тот дей манастырь и двор мой Жидичинский тепер окопавши, умоцнивши, менованного дей подстаростего своего, там, у дворе Жидичинском, зо всею стрелбою тоюж и о сто человека при нем осадивши, там положил… Тело небожчика игумена Пречистенского, от них же забитого, погребли и, не маючи дей милости христианское, кости тело небожчицы братовое моее, за манастырь прочь выметать казал; и што дей далей чынити там умыслил, не ведаю, толко таковую кривду, безправне и шкоду на вряд доношу…»
Но напрасны были жалобы жалостливые превелебного Ионы. Вскоре перед городскими властями лег лист королевский «под печатью корунною и с подписом руки вельможного пана Яна Замойского, канцлера коронного», в котором король Стефан Баторий объявил епископа Иону Борзобогатого, его сына Василия и внука баннитами за окровавление Жидичинского монастыря, за насильственное изгнание епископа Феофана Грека и за раны, нанесенные его слугам и «приятелям». В 1585 году, вскоре после баннации, этот буйный шляхтич, дерзнувший надеть на себя ризы православного святителя, умер баннитом, то есть человеком, осужденным на изгнание из отечества и лишенным защиты законов в беззаконное время, – добавлю уже от себя.
Что же, смерть эта была вполне поучительна для тех, кто сменил этого и других русских святителей на их кафедрах. Но сказав «поучительна», я, вероятно, поторопился с суждением – ибо чужие ошибки разве кого-то чему доброму научили?.. Нет, но и сама смерть в позоре изгнания и во всеобщем проклятии не научает зрителей посторонних.
Таковой степени осквернения и унавоженности злом была почва Луцкой епископии, на которую пересажен бысть заместивший оного почившего Иону Борзобогатого епископ Кирилл Терлецкий, до того – владыка Пинский и Туровский.
Сидя зимними вечерами под Стыровой замковой башней, я все дивился и не мог охватить во всей полноте Божьи суды над каждым из нас и безмерность милосердия Божия. Ведь судя по тому, что мне только лишь приоткрылось, но вовсе не открылось до адовых самых глубин, наша Церковь, теснимая со всех сторон папежниками и протестантами и изнутри разлагаемая такими вот замечательными владыками, о которых еще совсем немногое я рассказал, должна была уже развалиться как карточный домик, рассыпаться в пыль и исчезнуть с белого света, – но вот чудо: она все еще влачила свое существование, и даже не жалкое, как мне, возможно, и хотелось бы сказать языком. И свидетельствовал о том целый сонм великих людей, знать и ведать которых выпало даже мне, последнему и непотребному в нашем народе и времени Арсенку Осьмачке, бурсаку-пиворезу, – это и замечательный князь наш Василий-Константин Острожский, просветивший русскую землю письмом, премудростью велией и книжным тиснением, стойким защитником народа нашего и православия на сеймах варшавских, это невероятный духом и молитвенным деланием игумен Иов Зализо Дубенский, а ныне Почаевский, это гетман козацкий Петро Конашевич Сагайдачный, возобновивший после погрома в Бресте в 1596 году на богопротивном соединенном «соборе» – спустя 25 лет – православную иерархию в 1620 году, епископы-просветители наши Иов Борецкий, Мелетий Смотрицкий и иншие с ними… Всех не исчислишь, и это вселяет надежду и веру в то, что над всеми нами – Божий промысел, Божья защита и Покров Богоматери. Но и беды много было вокруг, и заливала она черными волнами утлый челн нашей Церкви, – и беда эта все прибывала и наваливалась на наше поспольство, и временами казалось, что уже все – надо сдаться и просто идти ко дну. Или… Или же становиться янычаром: вытравить накрепко из памяти материнские песнопения, вразумления от отца, от дедов, память души и тела таковую, что не надобно слов, – да всю нашу жизнь, как околоплодную жидкость в беременной женщине, вытравить, выдавить и излить, дабы плод, сиречь душа твоя в твоем теле, иссохла и не то чтобы даже погибла, но переродилась в нечто иное – в бесовскую машкáру, – и живительная жалость иссякнет в тебе, сострадание, милосердие, ну, в той мере, в какой дарованы оные тебе Господом, и стать тебе «воином Христовым» навыворот, иезуитом, верным папским рейтаром, и подступно воевать уже не за Христа, не за наше русское замордованное поспольство, но за первенство и преобладание над мироколицей римского первосвященника-мудрагеля…
По всему было заметно, что в Церкви нашей нарождается, зреет и вовсю уже правит правеж свой смута, разброд, ибо честолюбие и сопутствующее оному корыстолюбие наших духовных владык, возглавлявших той порой Церковь, не знали пределов, и никто не мог поручиться, на основании чего и как будет возрастать в гордыне своей и ложной значительности следующий за почившим епископ. При наличии тягостных предчувствий все-таки трудно было предположить, чем за свое честолюбие и возрастание власти станет расплачиваться с миром, во зле пребывающем, по слову отцов, превелебный Кирилл Терлецкий, и какую зловещую роль предстоит сыграть ему на вертепном театре нашей русской истории. Но, ведая ныне о том, я все же забегаю вперед и предупережаю строй совершенных исторических событий и тягостных предзнаменований. Посему обратимся снова к окованному медью сундуку под Стыровой башней, в коем наметано грамот о превелебном отце и отчиме нашем Кирилле под самую крышку, что этот сундук и не закрыть без упора коленом, и поведаем в начале его родовод.
Кирилл сын Семенов Терлецкий, епископ Луцкий и Острожский, происходил из знатного, но небогатого рода западно-русской дворянской фамилии, которой принадлежали родовые имения Тарло (по оному обретено было фамильное прозвище рода), Любохов (прообразовательно наметивший одну из примечательных черт в общем строе характера превелебного Кирилла, а именно женолюбие и премногие прелюбодеяния), Свиная (тут мне сказать просто нечего) и Россохи (такожде название не простое и вполне говорящее в свете предстоящей истории нашей) – все именованные селения располагались в Перемышльском повете.
Дата рождения Кирилла неизвестна. Родился, видимо, в Пинске. В молодости занимал судебную должность, но хорошего образования не получил. Так, к примеру, хоть и предался душой и телом римскому папежу, а латынью так и не спромогся овладеть. Без латыни же какая наука мыслима в свете? Впоследствии принял духовное звание и в 1560-х годах был протопопом в Пинске. После смерти жены принял монашество – в 1572 году, затем был возведен в сан епископа Пинского и Туровского. В Пинске, как рассказывали знающие люди, занимался защитой имущественных прав церкви и увеличением архиерейских доходов.
9 мая 1585 года королевской грамотою епископ Кирилл вступил в управление Луцкой епархией. Совершил этот акт коморник королевский Миколай Рокицкий, предоставив в его власть церкви и монастыри со всем епархиальным духовенством, с церковными людьми и имениями.
Превелебный Кирилл обрел свою новую епископию в самом жалком состоянии, ибо все, что можно было унести, было расхищено епископским родом Борзобогатых. По смерти баннита Ионы, его невестка показала себя настоящей воительницей, дочерью своего бурного века:
«…пани Василевая Борзобогатая Красенская, секретаровая его королевское милости, з сынами своими Констентином и Васильем Красенскими, будучи при смерти владычней взявши дей до рук своих ризницу и з серебром церковным, и уберы епископье, и скрыню с привельями и зыншими многими речами церковными, побрали и собе привласчили… с тое скрыни все привилья перших господарей хрестьянских, королей Польских, великих князей Литовских и Русских и иных князей, панов, фундуши на церкви и на вси имена, до тое церкви соборное належачие, и сребро и книги церковные побрали… А с церкви соборное взял крест золотый великий, роботы велми коштовное везеное, с каменем дорогим, который стоял тисечи золотых, камень великий дорогий из образу Пречистое Светое выняли, и взяли, и до Кгданьска продати отослали, которого шацовано шесть сот таляров, Евангелие, сребром оправное з шмалцом, велми коштовное, на паркгамене писаное, зовомое Катерининское; в нем многие фундуши вписаные. Книги тые побрано: Правила светых отец на паркгамене, Псалтыр в десть, книгу Четью отеческую, книгу Ефрем, книгу Требник малый в полдесть… Замок церковный Хорлуп, надане великого князя Швитригайла, в том замку было дел три отливаных, а две железных, гаковниц двадцать, ручниц пятьдесят и шесть… то пак дей тую всю стрелбу пан Василей Красенский, секретарь, з сыном своим Консентином с того замку побрали до своих имений… C церкви меншое Рожисцкое заложеня Светое Пречистое взяли Евангелие, серебром оправное, и иншие книги и образы все и звон и зо всим спустошили, же жадное речи в той церкви не зоставили. А с церкви манастыря Дубисчкого взяли книг четверы и два звоны больших, а два малых зоставили, и чернецов разогнали, келии их побрали и до Быту поотвозили, где попелы палили; а от тоже церкви, клепало железное взявши, сокеры поковати казали…»
