Алексей Григоренко – Кость раздора. Малороссийские хроники. 1595-1597 гг (страница 22)
В начале же следующего несчастливого 1595 года, уже на улицах Винницы, он снова увидел примелькавшиеся еще в Брацлаве козацкие рожи: козаки спокойно просидели в Баре, разграбив окрестности подчистую; в Волощину так никто и не двинулся, а вольница опять разделилась: часть вернулась в Брацлав добирать недограбленное, а часть пришла прямиком в Винницу. При этом и здесь никакого сопротивления козакам никто не оказывал: они, казалось, уже уподобились снегу – ну вот, падает снег, и кому-то это не нравится, но что он может поделать? – снег идет до той поры, пока не прекратится, и конец снегопада, как и прочее все, в руке и воле Божией. Так и козаки эти проклятущие пришли, пограбили, кого-то прибили и ушли, а нам остается только утереть кровавые сопли на морде, пришить оторванный рукав кунтуша да исчесть, сколько голов
Пришлось опять старосте Струсю под покровом зимней ночи собирать своих женщин – пани Марысю и Элжабету – и в санном обозе отправляться в Луцк, подальше от козаков. Уже будучи под защитой старосты Александра Семашко, пан Ежи-Юрась услыхал такую странную новость, что Лобода, маясь в Баре от безделья, женился на дочери убитого под стенами Брацлава пана Микулашского, который владел грунтами близ Кучманского шляха. Такая вот странность. И никто не мог ему в том воспрепятствовать: пришли в маетность пана Микулашского грабить, приглянулась девица, хотел Лобода ее силой принудить к сожительству, да едва отстояли ее бонны с матерью Малгожатой –
Как позволила пани Малгожата дочери пойти под венец со стариком?.. И тут же отвечал староста сам себе: а куда деваться Малгожате той было? Приставили черную пику к высокой белой груди – и благословила Агнешку, агнеца жертвенного, идти под венец с атаманом разбойников… Если не изнасиловали и не изранили ножами пани Малгожату после венчания на брачном пиру защитнички православия от иезуитов и папы Климента, то ей еще повезло, что только лишилась дочери, а не жизни. А юной Агнешке, дочери покойного пана Микулашского, – если бы была такая ныне возможность, – пан Ежи-Юрась сказал бы неутешительное весьма пророчество о том, что недолго ей быть женой и наложницей старика-атамана, но быть ей юной вдовой очень скоро, но и это еще не все: как жена бунтовщика и мятежника она по закону станет
Но Господь милосерден и до срока хранит девушку от страшной сей истины-правды. Но все и откроется в срок, сему надлежащий. И что с этим поделаешь? Разве она в чем-то виновна? Пан Микулашский нелепо погиб от пули в таборе под стенами Брацлава, ей – сиротство и скорбь; затем – Лобода со своей неуместной свадьбой, бездельной и глупой, ей – слезы и горе от злой этой судьбины; и после – вдовство и изгнание во тьму, что клубится за границами Речи Посполитой, – куда подастся она? В московские земли? В тогобочную Украину? К цесарю? К волошскому господарю? Да если и не прирежут в степи, если не попадется крымским татарам и не будет продана невольницей в турецкий гарем, если не исчахнет от голода где-то в лесах над Днепром, – как ей жить? Что делать? Землю копать и в наймичках жать спелую рожь?.. Сломана судьба, исковеркана юная жизнь, и мать Малгожата здесь не поможет – дай Бог Малгожате самой остаться в живых. И это тоже – мелкий и незначительный итог – один из тысяч и тысяч – этой войны.
Ведь именно так всегда все и происходит. Человек – мелкопоместный шляхтич, посполитый, осадник, жолнер, женщина, мать, дочь или сын – не дороже разменной монеты. Его не жаль власть предержащим. Им мостят гати через болота собственной неспроможности и бездарности, его дробят в крошку, засыпая ямы на торном шляхе для проезда ясновельможного князя или надменного бритого бискупа, его мясом кормят борзых охотничьих гончих, если кончился корм, а добычи пока еще нет. Сыновья не успевают возмужать и познать женскую ласку и ждущее семени лоно, как в сечах и битвах различных отдают свою жизнь. Сколько смертей видел староста на веку – и своих, и чужих… И нет тому ни края, ни конца.
Что есть история, – думал пан Ежи-Юрась, сидя в чужом доме в луцком посаде в ожидании невесть чего, – в чем ее смысл, или цель, или обетование? Ради чего мы живем? Творим видимое и невидимое, зло и добро? Рождаем детей и тут же отбираем жизнь у тех, кого считаем врагами? И ведь не просто и безлично отбираем то, что даровано самим Богом, но прилагаем к казням гнев, ненависть, нетерпимость, а то и мертвое равнодушие, и даже радость иногда взблескивает в потемках души, когда творишь ты по видимости злодеяние, почитаемое в это мгновение благом или необходимостью. Строим замки, дворцы, ратуши и костелы, оздобляем свои города, – и тут же разрушаем пушечным боем и пожарами такие же замки, жилища, местечки, не разбирая, кто и в чем виноват. Пан Ежи-Юрась чувствовал, знал, как неутешительный некий итог, что, прожив столько лет, он так ничего и не понял в этом мире, в токе этой жизни на просторах Брацлавщины, да и в целом в державе Речи Посполитой. Благие намерения – расширение кордонов, освоение отвоеванных кресов, осадники польского племени, которыми населялись новообретенные оружием пустоши, наведение законности и порядка – все это имело какую-то видимую, но все-таки довольно зыбкую границу, и всегда было весьма просто переступить эту черту, за которой рекомое и мыслимое добро оборачивалось своей противоположностью. Ну вот даже с этим благим и замечательным делом – с соединением церквей – что происходит по сути?.. Благое и чаемое чуть ли не тысячелетие – не забудем же Христовы слова «
Конечно, не его дело давать оценки какие-то в этом тонком и не касающемся его напрямую вопросе. Дед Якуб, отец и сам пан Ежи-Юрась давным-давно разрешили для себя эту личную проблему вероисповедания. Да и была ли – по сути – она?.. Но загонять посполитых русинов силою в рай, отбирать храмы, запечатывать церкви, калечить и убивать тех, кто не мыслит по-твоему, – от того надо бежать и бежать. Подпанок Хайло, презренный убийца пана Цуровского в заточении под брацлавской ратушей, велебный Кирилл, луцкий епископ, о подвигах которого не ведает разве что патриарх, давший ему благословенную грамоту на полномочное представительство, – да и не ведает потому, что за тридевять земель отсюда влачит свои жалкие дни под турецкой пятой, – а мы-то наслышаны о Кирилловом житии. Что – лапами подобных им негодяев творить Христово слово о толиком деле великом, не подлежащем ведению человеческому?.. Вот и получается, что волки в овечьих шкурах под видом добра – да какого! – режут без милости стадо, достигая вовсе не чаемого веками единства, но своих низких и корыстных целей. Да вот о корысти еще рассуди в себе сам. Ты воин, солдат, и ты знаешь прекрасно, чего достигает победитель в битве, в стычке, в войне. Военное дело – вельми затратное даже по деньгам: мало самого себя снарядить в военное выступление – пара сменных коней в военном уборе – да чтобы непременно поводья были отделаны серебром, – щеголи из молодежи и подковывают боевых лошадей серебряными подковами; дорогое оружие, драгоценные латы чеканного серебра с давленными изображениями из античности греческой на груди, походный шатер со столами, кроватями, стульями, меховыми одеялами и шелковыми простынями, с затейливыми лампами масляными, с бронзовыми треногами и медными котлами; дорогая посуда, иногда золотая, и уж непременно – серебряная (о другой – оловянной или деревянной – и помыслить даже нельзя), запасы старого вина из Угров для отдохновения в кругу боевых товарищей, шкатулка с золотыми дукатами на потребу, – так еще и