Алексей Григоренко – Кость раздора. Малороссийские хроники. 1595-1597 гг (страница 21)

Выбирая из двух зол меньшее, староста Струсь выбрал бы, разумеется, низовых, но и тут судьба была против него: в Брацлаве осталась сущая сволочь и нелюди, мутной пеной смуты военной прибившиеся к вольнице Наливайко, и ныне, напялив смушковые шапчины и опоясавшись польскими драгунскими саблями из разграбленного брацлавского арсенала, они выдавали себя за козаков, не будучи таковыми. Были там беглые холопы из киевского и полоцкого воеводств, преступники и страшные убийцы из Литвы, которых уже долгие годы ловили по всем землям Речи Посполитой, да не поймали; бродяги без имени и без отчины, были банниты разных мастей, – все они без исключения, если судить по закону и праву, достойны были только виселицы, или, как писалось в судовых актах, если таковые еще составлялись, «кары на горло», отсечения головы или мучительной смерти на палях-колах. Ну а чего еще?.. Не места же почетного в сейме варшавском? Гражданские войны, – думал пан Ежи-Юрась, – по сути таковые и есть: отмена всяких законов, и не только законов державы, гражданином которой ты родился, но даже законов нравственных, законов веры, и неважно – православной или католической – эти законы едины в божественном установлении, – и можно – убить, преступив заповедь «не убий», мотивируя или оправдывая себя неразберихой, случаем нажиться быстро и густо, или приказом (пан Ежи-Юрась усмехнулся в усы: разве возможно представить чтобы эта сволочь «оправдывала» себя или «мотивировала» чем-то и как-то, пока не поймали в капкан?.. Режут, насилуют, грабят и жгут, гогоча во всю несытую глотку!.. Скольких он видел!.. Оправдываться они будут, когда спутают их кандалами ножными и ручными, да на дыбу взденут, выворачивая плечевые суставы, или на мясницкий крюк за ребра зацепят да сбросят с башни висеть на цепи, как допрежь князя Дмитрия Вишневецкого при короле Сигизмунде II Августе турки казнили, – висел три дня на башне Галатской в Константонополе князь, и все не брала его смерть: изрыгал проклятия Магомету и воинству его… Хотя и был князь тот схизматом, хотя и принес неисчислимых бед Речи Посполитой и королю Сигизмунду II, хотя и построил самую первую крепостицу на Хортицком острове и населил ее первыми запорожцами (чтоб сгинуть им скопом в днепровских пучинах!), а потом служил несколько лет московскому царю Ивану IV Грозному, будучи по сути предателем милой отчизны, но староста Струсь не мог не воздать чести его стойкости, его мужеству, – ведь и он сам, и покойный князь-мученик были воинами и солдатами, и, следовательно, были носителями таких свойств, как благородство и честь – этим всегда была сильна Речь Посполитая и ее лучшие, знáчные люди. Да, будут эти бродяги оправдываться, будут врать: не делали-де они того и сего, только смотрели, как делает кто-то другой… А где этот «другой», – ну-ка – ткни пальцем! – А его зарубили (погиб от стрелы, утек или утоп в Буге, или растворился бесследно в степях) – ото он все и делал, – не я!.. Боже мой, думал пан Ежи-Юрась, из года в год, из десятилетия в десятилетие, от смуты к смуте – одни и те же жалкие оправдания, набили оскомину они старосте, тошнит уже от этой брехни!.. Ловил себя на мысли о том, что дали бы ему топор в руки – он сам бы ничтоже сумняшеся рубил бы эти драные головы со свалявшимися оселедцами, эти грязные черные шеи, сильные и жилистые до той поры, покуда не ударит в плаху вслед за катящейся шаром главой столб черной крови, обагряя смертный помост. А ведь так и будет, и здесь не надо быть пророком или провидцем. Надо только подождать. Найти силы на это.

И вот чего он дождался… Временно, до поры, Наливайко оставался в Брацлаве, разрушая все, что некогда сделал пан Ежи-Юрась, и в том ему помогали брацлавские же мещане во главе с войтом Тиковичем-Тищенком, словно сорвавшиеся с цепи, – вот интересно, на что рассчитывали эти толстопузые дураки? – думал пан Ежи-Юрась, – Наливайко рано или поздно оставит город, участь его уже сейчас решена, или они думают, что самовластье их останется на века и Брацлав будет этаким независимым от державы островом в вольном плавании?.. Ну это кем же быть надо, чтобы так помышлять? Общее помешательство… По-другому не скажешь… И в чем же причина его? – вот об этом подумать, об этом – так приливало к разуму пана Ежи-Юрася, когда он в общем строе размышления о недавних событиях и о том, что еще предстояло всем им свершить, вспоминал о Брацлаве. Вспоминал?.. Да как он мог забыть свой город?.. Не вспоминал, нет, – но эта боль об утраченном днем и ночью удручала его, была неизбывной и сильной, – ему казалось, что под воздействием ее он изменяется, преосуществляется, становится другим. Но каким? Разве в его годы возможно еще измениться?..

Наливайко оставался в Брацлаве – и длилось это, кажется, целую вечность. Лобода с низовцами сидел в Баре, неизвестно чем занимаясь, кроме грабежа и поталы окрестностей… Ну, это их природное свойство, отмечал в самом себе пан Ежи-Юрась. И король, и Жолкевский с панами обо всем ведали том – но что же?.. Какие-то жалкие универсалы приходили от короля: выйти из городов, вернуться на днепровские берега-острова, прекратить своевольничать… Но разве того чаял пан Ежи-Юрась? Но это же смешно, ей-богу!.. Да тут надо вот что делать… (пан Ежи-Юрась отлично знал, – что именно), но выходило совсем не по его разумению, а напротив – в ноябре-listopad'е 1594 года Наливайко со своей ватагой, ощетинившейся пиками, вышел из Брацлава, пришел в Бар и соединился там с Лободой. Дозорцы и соглядатаи барские доложили пану Ежи-Юрасю о том, что в целом козаков собралось уже 12 000 человек. Но предводители этого сонмища вели себя до поры мирно, если не считать грабежей барских фольварков и хуторов, мирно – особенно в отношении волынского воеводы князя Острожского.

Наливайко, как было известно всякому насельнику восточных кресов, некогда был сотником его надворного войска, и его брат Дамиан жил при князе с их матерью и сестрой, будучи – вместе с панотцом Иовом Дубенским – духовником князя в Остроге; о Лободе же доносили, что с Острожским он имел письменные сношения, уведомлял его о турецких, татарских и волошских делах и беспрестанно уверял князя в мирном к нему настроении и уважении к его собственности. Как стало известно позже гораздо из специального королевского расследования, когда с Наливайко было покончено, воевода волынский и киевский князь Василий-Константин Острожский, чувствуя себя или бессильным в отношении козаков, или не желая ссориться с ними, услышав о приближении их к своим маетностям, ограничился только тем, что приказал одному из своих слуг выехать в Межибожье и следить за передвижениями этой разбойной орды. В своем письме к недавнему – с 1593 года – зятю своему Криштофу Радзивиллу, великому гетману Литовскому и воеводе виленскому, прозываемому Перуном, Острожский высказался так, что он просит Бога сохранить его от набегов со стороны козаков и об удалении их, как можно подальше от княжеских маетностей, но ни слова не говорил о вооруженном сопротивлении им, тем более – об усмирении. А ведь имел надворное войско такое, что только пану Сангушке в Литве уступал. По слухам, насчитывало оно то ли десять, то ли двадцать тысяч вооруженных и обученных к бою людей. Шутка ли!.. При желании вполне мог разметать бунтовцов, как в 1592 году под Пятком… Надо было только того захотеть и отдать приказ.

Но почему он того не захотел?.. Значит, какие-то планы свои имел в этой смуте? Скорее всего. И планы те, насколько мог судить по известным ему фактам пан Ежи-Юрась, касались церковного устроения. Даже не устроения, а преодоления смуты духовной, которую затеяли честолюбивые епископы Луцкий Кирилл и Владимирский Ипатий с молчаливого согласия киевского митрополита Михаила. Вероятно, козацкий мятеж старый князь хотел повернуть против епископов этих и оказать давление военной угрозой на короля Сигизмунда, чтобы тот хотя бы ослабил покровительство и споспешествование епископам-перекинчикам. Но напрямую сделать того он не мог – ну а как еще? Ведь князь Острожский испокон веку пребывает в высоком державном чине и делании – воевода киевский и волынский, и прочая, прочая… А тут можно было, воспользовавшись наливайковским мятежом, его же руками обделать тайные делишки свои, достичь целей, что касались схизматической церкви и вообще устроения жизни посполитых, исповедывающих православие, патроном и покровителем которых его не без основания считали, – и без ущерба для репутации у короля и можновладных панов Польши.

Но эти высокие замыслы мало касались старосты Струся. Можно сказать, совсем не волновали его. Он знал и ведал ныне одно: гибнут люди, разорены крепкие экономии и фольварки, потерян и отдан на поталу вольной разбойной стихии его город Брацлав, он сам чуть не лишился жизни при том… Кроме того, измена, предательство, подлость восстали в прежде мирных душах как посполитых, так и брацлавских мещан. И это уже не пронять увещеваниями словесными, но придется выжигать каленым железом: казнями и расправами. А это тоже – и люди, и смерти, и память, и озлобление тех, кто остался в живых. Поэтому резоны старого князя Василия-Константина Острожского, – если и были они, – мало касались пана Ежи-Юрася. Так и вышло вовсе не по-старостиному: дозорцы и соглядатаи передавали, что якобы козаки собираются из Бара идти в новый поход в Волощину, оттого и сошлись в Баре. И действительно, Лобода и Наливайко засели в замке города и там совещались о чем-то, дозорцам неведомом, а самый город окружили своим войском и не позволяли никому ни войти, ни выйти из него без ведома козаков. Напрягало старосту и то, что в Баре при Лободе пребывал и некто Станислав Хлопицкий, посланец австрийского императора, а с ним еще какой-то подозрительный иностранец Лясота по имени, – пан Ежи-Юрась понимал, что затевается некое крупное дело, – но Брацлав… Брацлав так и оставался не отомщенным… И это больше всего не давало ему покоя. Впрочем, о каком покое можно было старосте мыслить, если он все потерял?.. Возмездие – только это могло его успокоить.