Алексей Григоренко – Кость раздора. Малороссийские хроники. 1595-1597 гг (страница 24)

Время, в котором жила его Русь-Украина, будто бы сжалось до пределов немыслимых: осень, отшелестев золотым палым листом, сменилась глубокоснежной зимой, ослепительно чистой, (снегом, но не человеческими душами), зима же обернулась на слякотную, вологую весну, зачернели ребра проталин на покойных снулых полях, возвысилось небо и загустело особенной синевой, – и душа, следуя за сменой времен года, звенела отзывчиво, мягко. И все-таки, отвлекаясь от обманчивого затишья и глядя в далечину смутно им предлежащего, Павло думал, что не проходит в нем ощущение, будто он прожил чуть ли не целую жизнь, а на деле после захвата Брацлава у старосты Струся минул даже не полный год – исчислением же 1595-м.

Что было в нем, в этом истекшем году?

Продолжалась вялая, не объявленная война всех против всех. К зиме они соединились с Лободой в Баре: в мире, в котором они пребывали, в какой уж раз затевалась большая война против турок. В некую коалицию с панами Речи Посполитой вошли германский император, валашские и молдавские господари, решившие наконец-то сбросить вековечное османское ярмо, и семиградский князь Сигизмунд Баторий, младший брат почившего короля Стефана. Инициатива союза исходила от императора Рудольфа II, показавшего себя недюжинным политиком и дипломатом. Им были задействованы все возможные средства. Планировалось привлечь не только папу Римского и Венецию, но и Москву, Валахию и даже Персию. Пограничные столкновения с турками императорских войск происходили повсеместно, и неожиданная победа германцев над отрядом наместника Боснии Гассаном, в результате которой турки потеряли 1800 человек убитыми, немало артиллерии, а главное – двух сыновей султана, только ускорила начало большой войны. Косвенным было и участие в этой большой замятне и Московской Руси. До 1594 года императорский посол Николай Варкоч трижды приезжал в Москву и бил челом царю Федору Иоанновичу и Борису Годунову о воспомоществовании. И вот цель была наконец-то достигнута. Вот что сообщают исторические хроники об этом деле:

«В апреле 1595 года отправлены были к цесарю с казною на вспоможение против турского думный дворянин Вельяминов и дьяк Власьев; они повезли соболей, куниц, лисиц, белки, бобров, волков, кож лосиных на 44 720 рублей. Приехавши в Прагу, где жил Рудольф, Вельяминов и Власьев потребовали, чтоб им указали место, где разложить меха. Им дали у цесаря на дворе двадцать палат, где они разложили соболей, куниц, лисиц, бобров и волков налицо, а белку в коробьях. Когда все было изготовлено, сам император с ближними людьми пришел смотреть посылку, государеву вспоможенью обрадовался и удивлялся, как такая великая казна собрана? Говорил, что прежние цесари и советники их никогда такой большой казны, таких дорогих соболей и лисиц не видывали, и расспрашивал послов, где такие звери водятся, в каком государстве? Послы отвечали, что все эти звери водятся в государевом государстве, в Конде и Печоре, в Угре и в Сибирском царстве, близ Оби реки великой, от Москвы больше 5000 верст. На другой день цесаревы советники присылали к послам с просьбою, чтоб государевы собольники положили цену присылке, как ее продать. Послы отказали: „Мы присланы к цесарскому величеству с дружелюбным делом, с государевою помощию, а не для того, чтоб оценивать государеву казну, оценивать мы не привыкли и не знаем; а собольники присланы с нами для переправки, ценить они такой дорогой рухляди не умеют, такими товарами не торгуют“. После сказывали послам, что цесарь велел оценить присылку пражским купцам, и те оценили ее в 400 000 рублей, а трем сортам лучших соболей цены положить не умели по их дороговизне».

В ином летописном своде приведено и количество мягкой рухляди: 40 360 соболей, 20 760 куниц, 120 черных лисиц, 337 235 белок и 3000 бобров, ценою на 44 тысячи московских тогдашних рублей – богемские евреи-оценщики оценили меха из Московии в 8 бочек золота.

Но рассказ об участии Москвы в делах Рудольфа II закончить придется не на радостной ноте:

«Но пышность и ласки не произвели ничего важного. Когда австрийский вельможа, приступив к главному делу, объявил, что Рудольф еще ждет от нас услуг дальнейших; что мы должны препятствовать впадениям хана в Венгрию и миру шаха с султаном; должны и впредь помогать казною императору, в срочное время, в определенном количестве, золотом или серебром, а не мехами, коих он не может выгодно продавать в Европе: тогда бояре сказали решительно, что Феодор без взаимного, письменного обязательства Австрии не намерен расточать для нее сокровищ России; что посланник государев, Исленьев, остановлен в Константинополе за наше вспоможение Рудольфу казною; что мы всегда обуздываем хана и давно бы утвердили союз христианской Европы с Персиею, если бы император не манил нас пустыми обещаниями»[11].

О том и толковал им с Лободой в Барском замке Станислав Хлопицкий, посланец императора Рудольфа II. Хлопицкий тот был весьма непростым человеком. Будучи природным польским дворянином, при Стефане Батории он был коморником, – невеликая должность для беспоместного шляхтича, но все-таки – должность. Затем, презрев шляхетские привилегии, перебрался он в Запорожье, преломив круто судьбу, перешел в православие и через несколько лет пребывания на островах, после ряда успешных походов на Крым и прочих воинских приключений, был даже избран полковником запорожцами, и, вероятно, вполне по заслугам. С началом нынешних смутных времен Станислав Хлопицкий, по своей воле или же будучи посланным Кошем, – тут уже нить событийная у Павла несколько была затуманена – ушел в земли Священной Римской империи к Рудольфу, которому, как эрцгерцогу Австрии, принадлежали совокупно чешский и венгерский престолы, – и предложил императору козацкую саблю. Побывал тот Хлопицкий и на Москве с такими же предложениями, предлагая великому князю и царю московскому Федору Иоанновичу и шурину его Борису Годунову помощь от запорожцев. Долго ли раздумывал император Рудольф над предложениями Станислава Хлопицкого, неведомо, но тут подоспела войсковая угроза от турок-османов – несметные полчища их готовились к ежегодному вторжению в Угры, и император развязал кошель: Хлопицкий привез от Рудольфа 8000 червонцев и просьбу немедленно выступать на Дунай, к турецким владениям. С Хлопицким от императора прибыл и некий Эрих Лясота, облаченный в невиданный в этих краях потертый, но все еще довольно щегольский испанский камзол и не расстававшийся с письмовником, куда он все время что-то записывал.

Сперва барские козаки приняли его за шпиона и даже хотели убить по своей простоте, но здраво затем рассудили, что настоящий шпион не станет выряжаться павлином в заморское платье и тем более на виду у всех вести свои записи, – дозорца должен быть совсем без лица, быть серой мышью, не отличаться от окружающих вовсе ничем, сливаться с небом, с лесом, с травой. Впрочем, преждереченный Лясота быстро для себя уяснил вековечную враждебность козаков к письменной справе, к записанным фундушам и к каким-либо документам и потому скоро начал таиться с письмом, корябать в письмовнике по ночам при свете масляного каганца. Да и что там можно было писать, – удивлялся временами Павло, – ведь и все так понятно, лежит на ладони, все просто предельно… Но да Бог с этим иностранцем, – пусть живет по обычаю собственному, лишь бы нам не мешал. Прежде Бара эти посланники императора посетили уже Запорожье и привезли оттуда известие, что кош готов начинать поход против турок. Там же оставлена была ими императорская казна. Станислав Хлопицкий между тем без устали расписывал преимущества этого похода, его некую легкость и доступность поживы: толиким объединенным силам без бою покорится любая турецкая крепость в Валахии или в Молдавии – стоит только выйти на виду у защитников на открытое место и навести страху безбрежными войсковыми рядами… А там – только успевай добычу делить… Да и червонцы эти… С другой стороны, а чем еще было заниматься козакам в том году?.. Трощить Луцк, Винницу, Львов?.. Да это, если Бог даст еще времени жизни, не денется никуда, а вот политическая и военная замятня в сопредельных державах – это случай почти что счастливый…

Да, добыча… Это их вековое проклятие… Но и призвание тоже. Много ли заработаешь на нивах? К тому же все земли без исключения принадлежат знати. На земле если и будешь работать на себя самого, то не более нескольких дней в месяц, остальные же дни – на хозяина грунта. И никуда не денешься от того… Потому посполитый люд при первой же возможности бежит на низ и верстается в вольное рыцарство Запорожское.

Но в какой ипостаси в этом воинском предприятии было участвовать козакам? Крепко они с Лободой призадумались о том в Баре. Кем были ныне они? Прошлогодний рейд по Валахии, Чигирин и провозглашение Павла гетманом без согласования с Варшавой и Краковом, последующее возвращение в пограничную Дикому полю Брацлавщину, захват самого Брацлава и разорительное для города сидение в нем, изгнание старосты Струся, уничтожение архива и все прочее, сопряженное со своевольством, насилием и грабежами, – все это поставило козацкую вольницу по сути вне законов Речи Посполитой. Но кары никакой не было им, не было даже и порицания, – так, мутный смыслом универсал с вялым требованием удалиться к Днепру… Сидя в совете в замке Бара, они с Лободой понимали подоплеку этой видимой нерешительности Варшавы: в виду опасности новой большой войны с Блистательной Портой уже было объявлено посполитое рушенье, и поветовая шляхта со своими клевретами и оршаками стягивались под Шаргород, укрепленную столицу рода Замойских, дабы предотвратить переправу через Днестр многочисленной татарской орды к Кучманскому шляху и далее – во владения императора Рудольфа, в Угры. Именно Угры – были знаемой и обычной военной целью османов. Потому и забеспокоился император, рассылая повсюду гонцов, нагруженных казной, подобных Хлопицкому и Лясоте, – городил некий союз против турок. От запорожцев же требовалось не так уж и много: осадить несколько крепостей, погулять по Черному морю, сжечь сотню аулов, вырезать какое-то количество тамошнего народу, дабы турки отвлеклись от задачи, поставленной Амуратом-султаном, и ослабили несколько силу кинжального удара в сердцевину Угорщины.