Алексей Григоренко – Кость раздора. Малороссийские хроники. 1595-1597 гг (страница 25)

Поляки тоже в этой надвигающейся навале не оставались в стороне. Да и каким таким образом это можно было помыслить? Посполитое рушенье ранней весны 1595 года возглавляли знаменитые воины Речи Посполитой – коронный гетман Ян Замойский, польный гетман Станислав Жолкевский и граф Стефан Потоцкий. Так странно все было, так зыбко, неверно, ведь с Портой заключен был видимый мир, – и вместе с тем собиралось посполитое рушенье, шляхта вооружала свои оршаки, и лесными и степными дорогами все двигалось к Шаргороду. Скорее всего это – новая войсковая опасность от турок – и препятствовало королю Сигизмунду с панами пресечь козацкое своеволие. Ну а мирный договор с султаном и королем, заключенный недавно, как всегда был с прорехами: козаки выходили в походы на море и шарпали крымские берега, – султан присылал гневные письма в Варшаву, а паны отговаривались тем, что это-де не они, они – только за мир и покой, а вот своевольные козаки не слушают никого и чинят по-своему… Султан требовал укротить козаков – они же подданные Речи Посполитой? Так в чем дело? По моему султанскому слову сразу головы с плеч за толикое ослушание!.. Мямлили что-то паны варшавские знáчные невразумительное, присылали приказы в Крым не ходить и все такое подобное, но козакам было все это нипочем: крымчаки испокон веку были их кровными врагами. Да и орда… Разве орда соблюдала условия мира? Когда желалось ханам в Бахчисарае ясыря, живого товара, звонких венецианских цехинов и генуэзских флоринов, тут же снаряжались чамбулы и выходили в Дикое поле на промысел. А хотелось ясыря и цехинов – всегда.

Вероятно, хан Казы-Гирей не ведал даже о том, что между Портой и Речью Посполитой заключен мир там какой-то… А если и ведал – мало значения тому придавал. Хочется кушать? – На Польшу!.. Вот и весь разговор. Видимость мира, иллюзорность его – мир на словах, а на деле и в жизни – взаимная ненависть и взаимный же промысел друг против друга. Поэтому и стекалось посполитое рушенье, а с ним и части кварцяного коронного войска в сборный табор под Шаргород – не миновать было войны, хотя и прямовали путь свой османы в Угры, только по видимости не затрагивая пределов Речи Посполитой. Но это – вполне умозрительно, а как будет на деле, когда дело дойдет до войны? Кто удержит орду от грабежей и захвата посполитого люда? Потому и не применяли паны Короны к козакам силу до времени за Брацлав, Бар и все прочее, что успели они уже натворить. Объединенные силы собирались для дел большой международной политики, а не для усмирения очередных своевольств. Минет опасность – возьмутся железной рукавицей и за козаков. Да и потом – какова бы не была сборная сила войска и рушенья, без участия и военного присутствия запорожцев война была немыслима. Знáчные паны тоже хорошо это понимали. Все знали, что турецкая навала испокон веку представляла собой тьму тьмущую живой силы – современники никогда не могли доточно исчислить количество турецкого войска, и цифры эти всегда колебались между 100 и 200 тысячами человек.

Через Балканские княжества – Трансильванию, Валахию, Сербскую Краину, через Варну – уже выдвинулись черной грозовой тучей турецкие пехотинцы-янычары, усиленные ополчениями с подвластных Амурату земель, перемежаемые конницей сипахов; впереди шла мобильная татарская конница, разорявшая на своем пути супротивные и сопредельные земли. Крымские хищники уничтожали укрепления, жгли села, осаждали города, разрушали пути подвоза провианта и в целом нагоняли страха на несчастное мирное население, подготавливая благоприятное прохождение основного неисчислимого султанского войска, янычар и сипахов. Текучие, неуловимые конники, сызмальства приученные к особой тактике степного промысла, главной целью которого была поимка живого товара для невольничьих рынков, – они рассыпались в степи как шарики ртути, делясь и делясь бесконечно: орда – на несколько крупных чамбулов, чамбулы – на десятки мелких отрядов, отряды – просто на шайки из нескольких человек, – таким войсковым обычаем они покрывали большие пространства Дикого поля и сопредельных держав, обреченных стать их поживой. Отлавливалось все живое, попадающееся на пути: села разорялись и выжигались, мужчины, если не было возможности удержать их в полоне, уничтожались, из женщин и малых детей сбивались огромные толпы, спутывались вервием и чуть ли не бегом такой полон гнался к крепости Перекопу. Кто не выдерживал этого гона – оставался на поживу птицам степным с перерезанным горлом, те же «счастливцы», что добирались до Гнилого моря, перейдя степной Крым, попадали в Кафу, где продавались на торгу, аки скот. Разная участь была у полонянников из польской укрáины. Одной из бранок[12] именем Роксолана посчастливилось стать любимой женой султана Сулеймана Великолепного и матерью султана Селима II.

Но эта судьба была, конечно же, исключением.

Ныне же, в самом начале 1595 года, пока грозная османская туча только собиралась над европейскими государствами, коронный гетман канцлер Замойский вошел в письменные сношения с Григорием Лободой. Странно, но ни словом в его письмах не поминалось имя Павла Наливайко. Но тому было и некое объяснение: пока козаки сидели в Баре, войско видимо разделилось на две части: наливайковцев и сторонников Григория Лободы. Черная рада, произошедшая в Баре, лишила Павла гетманской булавы и на место гетмана избрали Григория Лободу. Не обошлось и без драки на черной раде – несколько человек из противоборствующих партий были ранены, а двое даже убиты. Но самое печальное заключалось не в том, что Павло потерял булаву, – как давалась она в руки на время, так и отбиралась при случае или по необходимости, еще не закоснело запорожское гетманство, и была в том воля и истина, дух коша, свобода изъявления воли козаками, – печальное было в том, что единое прежде войско разделилось на две части: с Павлом остались недавно прибившиеся с прошедшего года беглецы отовсюду, мало обученные войсковому делу, но с неистовыми желаниями разными – кто-то чаял мести обидчикам, кто-то хотел поквитаться с панами, а кто-то – просто под сурдинку пограбить зажиточные города, богатых мещан и усадьбы панов. На то и война, когда же еще подлататься? – таковым рассуждение было. С Лободой остались собственно низовые козаки, из коша, – грозная сила. Вероятно, поэтому коронный гетман Замойский и писал в том феврале одному только Лободе, приглашая того принять участие в затевающемся предприятии против Блистательной Порты, – наливайковцев Замойский не учитывал вовсе.

Видать, через дозорцев своих ведомо коронному и польному гетманам нечто такое о тех, кто остался вокруг Павла, что проще стало и вовсе не замечать эту толпу. Но в том провидел Павло и некий иезуитский расчет: разделив козаков умозрительно и по чести надвое, легче было бы гетманам Короны справиться позже со вчерашними бунтовцами, когда военная опасность от султана минет, пройдет. Залог же несгинения есть нерушимое единство козаков, – он даже готов подчинить Григорию Лободе и привести под присягу разношерстную свою вольницу, но Лобода отводил глаза в сторону и что-то недоговаривал. Сношения польских гетманов с Лободой сперва ограничивалось увещевательными письмами, теперь же, в виду большой опасности от мусульман, гетманы прямо отправили к нему гонца и просили Лободу поспешить к ним с войском своим на подмогу, обещая за то испросить козакам прощение у короля за их своевольства в Брацлавщине. Павла Наливайко для них будто бы вовсе не существовало. На приглашение панов козаки сперва ответили полным отказом, – и в этом был дух мятежа, которым дышало все в Брацлаве и Баре, но потом некоторая часть их согласилась принять предложение и идти на помощь полякам.

Весной 1595 года польское ополчение под предводительством Яна Замойского, Жолкевского и Потоцкого пересекло границы польских владений, держа путь к Днестру. К 20-му lipiec'у-июлю поляки были у Шаргорода, а в августе-sierpień'е стало известно о переправе через Днестр к Кучманскому шляху огромной крымской орды. Не надеясь на свои силы, гетманы снова сочли уместным просить Лободу о подмоге. Но помощь от него подразумевалась только в охране южных кордонов – Замойский потребовал от козаков следующее: «Так я приказываю, не смейте, козаки, беспокоить Турции. Я вам это запрещаю». Коронный гетман все еще надеялся сохранить хрупкий мир с Блистательной Портой. Лобода сперва был весьма несогласен с таковым ограничением свободы действий его запорожцев, но все же, положившись на случай и на превратности военного времени, со своими людьми вышел из Бара еще 21-го дня лютого зимнего месяца, а 23-го числа уже написал с пути письмо князю Василию-Константину Острожскому, что ему стало известно о том, что молдавский воевода нанес поражение крымскому хану.

Но искомой помощи от походного движения Лободы гетманы так и не получили: дошед до границ Молдавии, козаки посчитали, что случай уже вполне подходящий, и, перейдя границу, принялись опустошать и грабить окрестности города Тягина, что, естественно, вызвало недовольство молдавского господаря, который находился в союзе с поляками и императором против османов. Так еще раз козаки показали неуемное своевольство и норов. Господарь потребовал от коронных гетманов унять своих подданных, и Ян Замойский с силой великою в слове приказа повелел козакам отойти из Молдавии восвояси и не чинить молдаванам вреда. В противном случае грозил поступить с ними, как с неприятелями. Такова и была помощь, полученная гетманами от рекомого Лободы. Козаки отошли из Молдавии и неспешно двинулись по землям Речи Посполитой домой. Хотя, если разобраться, где был их дом? В низовьях Днепра? Под Каневом и Черкассами? На землях полтавских и миргородских? Как бы там ни было, Лобода пришел в городок Овруч, где и оставался до начала 1596 года. Тем временем, пока Ян Замойский осаживал рвение непокорных козаков Лободы, в самой Молдавии случились следующие события. У Аарона, молдавского господаря, в войске был угорский полк, над которым начальствовал некий Розван, сын цыгана и валашки. Сей Розван подступно захватил Аарона с семьей и отослал пленников к семиградскому князю Сигизмунду Баторию. Сам же поживился казной и богатством Аарона, провозгласив Батория отдаленным господарем, самого же себя объявив Баториевым наместником в Молдавии. И Розван, и Сигизмунд Баторий семиградский просили Замойского о помощи против турок. Поляки отказали обоим ввиду внутренней смуты и нестроения. Молдавские же бояре, страшась турок больше всего и не желая повиноваться Розвану, били челом втайне пред гетманами в том, чтобы получить другого господаря для себя – уже от руки польского короля. Замойский вошел в Молдавию и силой посадил в Яссах господарем Иеремию Могилу[13], из местной знати молдавской. Вероятно, и это было тонким дипломатическим ходом Замойского – ввиду турецкой опасности отказать обоим придунайским правителям, чтобы посадить своего ставленника, и уже затем изъявить готовность защищать Молдавию от османов.