Алексей Гридин – Рубеж (сборник) (страница 36)
Эгмонт уже сам не знал, боится ли он. Принц махнул рукой своему телохранителю.
– Отвори, Родрик.
Эдмар ввалился в покои младшего брата, позвякивая железом доспехов.
– Ну, что-нибудь решил? – сразу спросил он.
– Ты бы присел, брат, – ответил Эгмонт, подвигая стул.
– Некогда. Ну, говори. Твое время прошло, пора что-то ответить этим, – Эдмар указал на высокое стрельчатое окно, за которым бесновалась восставшая чернь.
– Нет, – просто ответил Эгмонт, садясь на стул, который только что предлагал наследнику королевства.
– Ты кретин, братец? – спросил Эдмар.
– Нет, – снова ответил младший принц.
– А по-моему, ты все-таки кретин. Эгмонт, это же просто лягушка. По слогам повторяю: ля-гуш-ка. Ты что, всерьез решил, что она твоя жена? Братец, не будь дураком. Я все понимаю, ты принес какие-то там брачные клятвы. Но тебя ведь отец заставил, ты бы сам в жизни не согласился жениться на этой… твари из болота, прости Господи.
– Ты не понимаешь, Эдмар, – устало сказал Эгмонт. – Их требования – откровенный бред, ты сам прекрасно знаешь. Но тогда, когда ты принародно, как они требуют, сожжешь мою жену, – при этих словах Эгмонт поморщился. – Сожжешь ее на костре за то, что она – практикующая черную магию ведьма, подложенная мне в постель нашим отцом для того, чтобы сосать мою кровь и творить зло жителям королевства… Тогда мятежники поймут, что могут заставить тебя делать все, что угодно. Ты начнешь бредить вместе с ними.
– Эгмонт, ты же знаешь: я не верю в эти нелепые обвинения, но…
Эгмонт перебил старшего брата.
– Я знаю, что ты не веришь, но мятежники решат, что, коли ты с ними согласен, то ты поддерживаешь всю ту чушь, которую они несут. Сегодня они говорят тебе, что моя лягушка сосет кровь, а завтра станут доказывать, что я питаюсь мясом нерожденных младенцев. Большое начинается с малого, брат, поверь мне.
– Меня мало волнует, что они будут доказывать мне завтра. Стоит им лишь чуточку утихомириться, и я начну хватать их и вешать. Десятками. Сотнями. Эгмонт, я их ненавижу, что бы там Эрхард ни говорил. Их ненавижу, а вас, братьев, люблю. И все-таки, не упирайся как осел, братец. Одна лягушка – в обмен на спокойствие королевства. А? Что скажешь?
– То же самое – нет.
– Эгмонт, нас всех убьют. Убьют из-за какой-то лягушки.
– Я учил историю, брат. Великие люди, не чета нам, погибали по более смехотворным причинам.
– Тьфу на тебя, упрямец! Хорошо, я тебе вот что скажу: когда наши гвардейцы узнали о том, что чернь требует всего лишь денег, вина – и сожжения твоей зеленой женушки, – они стали перешептываться, что у некоего принца Эгмонта стоило бы отобрать эту лягушку силой. Коли у него самого не хватает ума отдать ее добром. Ты не догадываешься, о каком принце Эгмонте идет речь?
– И что, ты предпочтешь пойти на поводу не только у восставшей черни, но и у мятежных гвардейцев?
– Эгмонт, – голос старшего брата был невероятно спокоен, – ты что же, хочешь мне сказать, что я плохой правитель?
Эгмонт встал. Не говоря ни слова, подошел к окну, распахнул его и посмотрел вниз, на собравшихся под окнами мятежников, озаренных багровыми отсветами сотен факелов. Затем повернулся к брату:
– Я не знаю, какой ты правитель. Я даже не знаю, был ли хорошим правителем наш отец. Но одно я знаю точно: хоть ты и назвал меня кретином, но настоящие кретины – те, кто пытается заставить тебя поверить в байку о том, что одна лягушка может угрожать жизни государства. Подумай сам, Эдмар: что это за страна, если ее мир и покой может быть разрушен всего лишь одной лягушкой?
Он тихо, почти что беззвучно усмехнулся.
– И лягушки, Эдмар, не сосут кровь, что бы не пытались доказать тебе бунтовщики.
– Тогда что мне делать, братец?
Эгмонт видел, что старший брат действительно страдает, разрываясь между двумя несовместимыми желаниями: силой забрать у Эгмонта его лягушку и собрать в один кулак оставшихся в живых гвардейцев и совершить самоубийственную попытку вырваться из осажденного дворца.
– Что мне делать? – еще раз спросил он. – Дворец окружен, гвардейцы потихоньку разбегаются, Эрхард пьет, не останавливаясь, а ты… Про тебя даже не знаю, что сказать.
Эгмонт подошел к брату, легонько коснулся рукой его плеча.
– Знаешь, брат, – прошептал он, – наш отец, как мне кажется, отучил нас думать. Отучил решать, делать выбор. Мы словно бы заново учимся всему этому только сейчас. Так что если ты не знаешь, что делать, я попробую тебе помочь.
Под каблуками сапог хрустело битое стекло вперемешку с черепками – мятежники расколотили коллекцию фарфора из далеких восточных стран. По коридору тянуло дымом. В нескольких шагах от дверей, выводивших к конюшням, сгрудились угрюмые мужики в коричневых кафтанах, ощетинившиеся копьями и алебардами. Доспехов у них почти не было, зато они численно превосходили маленький отряд Эгмонта. И вот-вот к ним могла подойти подмога, так что требовалось как можно быстрее прорубиться сквозь их ряды, достичь конюшни, оседлать лошадей – а там как повезет, вынесут их кони, или стрелы бунтовщиков окажутся быстрее.
Перед тем, как броситься в отчаянную атаку, Эгмонт собрал телохранителей, два десятка отборных бойцов, велел им выстроиться в одну шеренгу и спросил прямо – что они думают про требование мятежников выдать им эгмонтову лягушку.
Большинство молчало, отведя взгляд. Седой капрал со шрамом на правой щеке сказал негромко:
– Ваше Высочество, принц Эдмар прав: сделали бы вы, как вам говорят.
Эгмонт тяжело вздохнул.
– Послушайте меня, – сказал он. – Послушайте, а затем сделайте так, как считаете правильным.
Гвардейцы напряженно молчали. Они тоже не привыкли думать, предпочитая подчиняться приказам.
– Я не виноват в том, что родился сыном своего отца, – начал Эгмонт. – Мы не выбираем своих родителей. Я не виноват в том, что женат на лягушке. Да, я мог отказаться, но что тогда сделал бы мой отец?
Принц замолчал. «Зачем я говорю им это, – подумал он. – Не проще ли приказать, отправить их в бой погибать, погибать даже не за меня – действительно, вот смех-то. Умирать за случайно выловленную из болота лягушку».
– Что долго говорить? За дверьми нас поджидают люди, которые считают, что имеют право решать, что правда, а что – нет. Дело не в лягушке. Вы думаете, что я не был бы рад расторгнуть этот брак?
Эгмонт слабо улыбнулся и с радостью увидел, что кое – кто из гвардейцев тоже улыбается.
– Дело в том, что когда к моим дверям приходят сумасшедшие люди и говорят: делай то, что мы велим тебе, или умри – я задумаюсь и, быть может, предпочту умереть. Потому что не хочу жить в мире, где сумасшедшие правят. Вот и все. А теперь я беру меч и отправляюсь к конюшням. Может быть, мне повезет, и я смогу покинуть город. Если кто-то откажется идти со мной, я его пойму, потому что, если честно, не хочу, чтобы слишком много крови пролилось всего лишь из-за лягушки.
Шестеро шагнули вперед сразу же. Еще пятеро – чуть помедлив. Остальные решили остаться, и Эгмонт просто кивнул им, прощаясь.
В последовавших затем суматошных сборах принц чуть не забыл взять с собой злополучную лягушку.
Сначала, когда Эгмонт и его гвардейцы добрались до Западного крыла, им противостояли разрозненные мелкие группки грабителей, которые почти не оказывали сопротивления. Городское отребье привыкло нападать скопом на одного и, раз скрестив клинки с закаленными в боях ветеранами, показывало спину и бежало, спасая свою шкуру. Но постепенно мятежники сбивались в кучу, их было уже трое – четверо на одного, и отряд принца медленно увяз в их массе.
Был лязг клинков, стоны раненых, проклятья умирающих, мелькали серые землистые лица мятежного сброда, их коричневые кафтаны, Эгмонт тыкал мечом в это мельтешение серого и коричневого, вокруг падали один за другим его люди. Но вот семеро уцелевших плечом к плечу встали поперек коридора, а напротив, спинами к конюшне, выстроились тесными рядами не менее пяти десятков бунтовщиков.
Мятежники не обольщались своим превосходством, прекрасно зная, что, будь у Эгмонта и его бойцов время, они прорвутся к дверям конюшен, пусть даже и понеся потери. Но времени не было, оно ускользало, таяло в дымном воздухе, последние песчинки убегали прочь… Этажом выше слышался гулкий топот сапог – это на помощь выжившим мчались их дружки, чтобы ударить в спину наглецам, посмевшим оторвать их от святого дела грабежа и насилия.
Вновь в воздухе замелькали клинки, пролилась кровь, но время уже было упущено, и оставшиеся в живых бойцы Эгмонта сбились в кольцо вокруг своего господина. Окружившие их бунтовщики угрюмо молчали, тяжело дышали, буровили гвардейцев маленькими злыми глазками, шалыми от вседозволенности. Вперед вытолкался один, высокий, дородный молодец в кафтане побогаче, его плечи покрывал самодельный плащ из содранной со стены портьеры.
– Ну что, ваше Высочество, не вышло сбежать-то?
Эгмонт молчал.
– Последний раз говорю: отдавайте вашу ведьмовскую лягушку и идите потом на все четыре стороны.
Эгмонт молчал.
Ни к чему было спорить с врагом, если и так уже все решено.
– Стало быть, не хотите с нами, быдлом и отребьем, разговоры говорить, – осклабился вожак мятежников. – Тогда, мужики…
Он не договорил своей речи.
Из дальнего конца коридора, из дымной темноты за спинами мятежников донесся крик.