Алексей Гребенников – Перед будущим (страница 23)
И так несколько раз.
Ну и дела… Ну и Алтай…
Как только сгустились сумерки, снова появились эти дальние, загадочные, бледные, словно чахлые, огоньки. Старуха, не сходя с места принялась болтать с какими-то своими невидимыми соседями. Я ее язык не понимала. Но иногда она переговаривалась довольно эмоционально, будто ругала кого-то или отчитывала.
Делать мне было совершенно нечего.
Я сдалась и чувствовала себя бессильной.
Зато мне пришло в голову дойти, добраться до одного из огоньков.
Думала так – пойду на далекий голос, буду все время держать бледный огонек в поле зрения. И постепенно добреду до дома, где горит костер. В том, что это были костры какой-то другой деревни я не сомневалась. Просто тут такая необычная перспектива. Такое «искривленное» расстояниями пространство. Нечего раскисать. Живет чокнутая старуха отшельником, варит суп из ничего на камнях, так это ее дело. А мне нужен старый шаман, или что там еще имеется у Алтая в арсенале? Сумерки еще не казались непроглядными, моя решимость не угасала, однако краем сознания я стала замечать, что постепенно нахожу в действиях старухи и в том, что здесь происходит, все меньше и меньше необычного. Мне будто надоело пугаться. Мой ум растекся по небу и по земле, словно его выкурили из меня. Словно небо и земля стали одним целым. Я стала старухой, а старуха стала мной. Ничто больше не волновало меня, не тревожило. Ни мое редакционное задание, ни журналистика в целом. Мои мысли будто распутались, и я осознала, в каком невероятном хаосе до сих пор жила. С каждым шагом в сторону кажущегося таким реальным огонька вместо того чтобы сосредоточиться на нем, я все больше успокаивалась и расслаблялась. А он терялся, гас, расплывался, как недавно гора за спиной у алтайки. Дойти же мне удавалось только до очередного нагромождения камней высотой в два моих роста, не меньше, тяжелой груды, совершенно непреодолимой. Огоньки будто висели в воздухе. Далеко и высоко. Расплывались перед глазами, распадались на множество других огоньков, танцевали, вспыхивали. Чужие голоса раздавались, отскакивали от камней. Гулкое далекое эхо гуляло от одной скалы к скале. Пусть совсем немного, но походили они на те оранжевые цветы-огоньки, что были разбросаны по склонам гор и по лугам повсюду внизу.
И вот я, сдавшись, вернулась к «нашему» костру.
Пока меня не было, мир, будто открытку, сложили пополам и раскрыли снова. Теперь возле дома старушек было две. Они сидели против друг друга, совершенно одинаковые, и бранились, покачивая головами и тыча пальцами. Алтайки ругались, это было понятно. Но откуда взялась вторая, совершенно такая же? У каждой за плечами висело по огромной, полной луне, будто они несли их в рюкзаках. Подобную гигантскую луну, встающую из-за деревьев, я как-то видела на фото в популярном журнале. До сих пор не верила, что такая может быть на самом деле.
Что за «место»! Что за день, что за ночь!
Чем может кончиться вот такое мое безумие?
Только сейчас до меня дошло, что я до сих пор не распаковала рюкзак, не переоделась. У меня не было никакого желания почистить зубы или умыться. Несмотря на то, что я поела всего один раз, я чувствовала себя сытой, довольной и спокойной. Мои мысли прекратили дергаться, двигаться, путаться. Несмотря на абсурдность происходящего, все здесь казалось мне правильным. Будто я наконец стала настоящей. Даже стука своего сердца я больше не слышала.
Я закрылась в доме, лежала, спокойная, вдыхая запах сухой травы.
«Где я на самом деле?» – спрашивала я саму себя. Некому было мне ответить.
За дверью на непонятном мне языке ссорились бабушки-близняшки, или это одна и та же бабушка бранилась сама с собой, делила пополам огромную, умопомрачительную луну. За стеной ворчали, скрежетали, кричали. Над головой, в мире вокруг было темно. Внутри меня установилась тишина.
***
Моя бабушка умерла незадолго до того, как я уехала учиться.
Она была большой, грузной, ходила летом в легком пальто с круглым отложным воротником, переваливалась, припадала на «ломаную» ногу. Бабушка меня кормила, гуляла и воспитывала, пока родители были на работе, ездили в командировки или просто были заняты. Родители и бабушка часто ссорились. Из-за методов моего воспитания или еще из-за чего-то. Пока я была маленькая, мне не хотелось в этом разбираться. А потом… тоже не хотелось, слишком уж далеко это уводило.
Бабушка умерла «от сердца» после того, как разгорелся и потух скандал из-за стульев. Какие-то не те стулья купила. Или лишние, или слишком дорогие, не помню. За пять минут ее не стало.
Я этого не видела, я ведь уехала учиться.
И вот здесь, на Алтае, в этом странном путешествии, в этом странном «месте», куда привел меня Бубай, на следующий день я почему-то проснулась с мыслью о своей бабушке. Когда-то она часто показывала мне диафильмы. Мы с ней вместе смотрели цветную проекцию, читали сказки на нашей беленой стене в зале. Стихи или просто подписи под картинками. Помнилось, что бабушка совсем не была похожа ни на кого в нашей семье. Мы все как на подбор – худые, беспокойные, «доходяжные», сероглазые, с ветром в головах, а она была полной, черноглазой, тяжеловесной в мыслях, тугой на подъем. Приемная бабушка, не иначе. Ее седые волосы, зачесанные назад, до самого конца оставались густыми и непослушными. Она часто грозилась – «сейчас я тебе наподдам», но никогда не била. А вот папа мог стегануть ремнем, и мама больно шлепала, если что.
Почему я о ней вспомнила?
Две большие луны, две странных бабки, костер на камнях, вкусный куриный суп, и огромная тишина. Такая, что головокружение от нее. Ни ветерка, ни чужого вздоха. Только я одна. И только огоньки в полях и на склонах холмов, запах пряной травы, сурки, лохматые, сутулые лиственницы, заброшенные, почерневшие срубы старых домов, заросших по самые крыши. Будто качаясь на волнах мыслей, я окончательно проснулась. Все так же возле потухшего очага сидела алтайка. На этот раз она вязала носок. Маленький детский розовый носок. Мой детский розовый носок.
Я прекрасно помню, что один такой где-то у нас с бабушкой в свое время потерялся. Но, уже подросшая, я никак не могла выкинуть второй, потому что мне очень нравился его яркий насыщенный розовый цвет. Таких розовых носков ни у кого из моих знакомых не было. Он был пушистым и мягким, и всегда напоминал о бабушке. По-моему, до сих пор где-то у родителей так и валяется, никто его не выкидывал. Никому он кроме меня не нужен.
Пока я возилась с рюкзаком, зачем-то доставая и перекладывая вещи, старуха закончила свое вязание. Потом дверь хлопнула. Я обернулась – старухи уже не было в доме, но возле потухшего очага на земляном полу лежал мой детский розовый носок. И я была совершенно уверена, что он связан для меня.
Я взяла носок и положила в рюкзак.
И подумала, вот хорошо, что он наконец нашелся. Теперь я положу его в шкаф вместе с тем, сохранившимся с детства. Понятно, что все это не имело никакого отношения к моему редакционному заданию, но…
Я вышла из дома. По сравнению с вчерашним пейзаж не особенно изменился. Собственно, совсем не изменился. Камни, камни, камни. Белые остроносые вершины вдали. Правда, костер, котел, гнутая ложка – все это пропало. Зато прямо от порога ясно проглядывалась тропинка…
Я поняла, что мне пора.
Взяла рюкзак и двинулась по тропинке.
Почему-то я точно знала, что дальше мой путь будет лежать все время вниз. Раньше – «выше», теперь «вниз». Я не заблужусь, если буду просто спускаться. Я вдруг почувствовала, что становится холодно. Шла медленно, боясь «сковырнуться». Спуск был крутым. Поднялся ветер. Он пригнал облака. Туман, многоногий и бесформенный, словно провожатый, шагал за мной, иногда меня обгоняя. Время от времени мне казалось, что далеко позади слышен смех, хриплый голос что-то кричал вдогонку, но, возможно, это был только ветер. А потом пошел мелкий противный дождь.
И еще: откуда-то я точно знала – за тяжелой скалой у истока быстрого ручья меня ждет Бубай. Впрочем, разговаривать с ним о «месте» не хотелось. Как и оборачиваться на дальние, постепенно глохнувшие голоса и смех.
После «тотального» спокойствия и тишины там наверху, при спуске мне стало очень и очень неуютно. Дул отчаянный ветер. Теперь мне казалось, он свистит и наяривает прямо у меня в голове. И вылетает из дырки от пломбы.
Дождь лил сильнее.
Я торопилась.
Святое плато
Мой друг Светлов не курит и не пьёт. Зато у него идеи.
Едем сквозь октябрьский снег, а Светлов вдумчиво, но с напором говорит мне, что хотел бы перейти на монотонное питание. Как корова. Кушаешь льняную кашу только, и воду, разумеется, кипячённую, а бактерии внутри тебя вырабатывают из этого полезные для организма вещества. Как у коровы. Такой тип питания, прогрессивный.
У коровы четыре желудка, возразил я, апеллируя к школьной программе.
Да это всё ерунда, объяснил мне Геннадий, ловко обгоняя КАМАЗ на скользкой дорожке. Это преодолимо, главная проблема – скука. Скушно есть одну льняную кашу, необходимо «замещение».
Что ещё, блин, за «замещение»?
А вот он начал брать уроки игры на гитаре.
Теперь не льняная каша, а гитара отвлекает его от мечты.