Алексей Гребенников – Перед будущим (страница 21)

Клещи на Алтае – дело новое.

Местные власти полны были решимости развернуть самую широкую разъяснительную работу, призвать жителей обращаться за врачебной помощью немедленно, убедить делать предупреждающие прививки детям, – краевой молодежной газете требовался ёмкий очерк или репортаж. И я отправилась в путь. С удовольствием, кстати. Я тогда была увлечена журналистикой, дальние командировки меня манили. Да и что может быть интереснее самой жизни? Особенно там, где ее никто по-настоящему не описывал…

Серая громада стационара показалась мне чужеродной, даже нелепо-громоздкой на общем фоне невысоких, в основном деревянных домиков. Мне нравилось бродить по свежевыкрашенному зданию, все там было тихим и аккуратным. Официальное открытие отделения состоялось на прошлой неделе, но очередей к специалистам до сих пор что-то не наблюдалось. Возле кабинетов, которые меня интересовали, было совсем безлюдно, врачи скучали. Я побеседовала с заведующей, поговорила с редкими пациентами, даже взяла небольшое интервью у главы района.

Несмотря на это, информации для полноценного материала не набиралось.

В лучшем случае хватало на «информашку» с фотографией. Ну, открылось новое отделение в больнице, хорошо, все же к счастью, тема клещевого энцефалита для региона не стояла так остро как, скажем, на Дальнем Востоке, поэтому и интерес к делу был вялым. А мне нужна была настоящая тема, живая. Такая, которую до меня никто еще не «распахивал». Сколько-то человек приняли, стольким-то поставили уколы против клещей, – я даже разозлилась немного. Такую информацию можно было «снять» по телефону. Тем более, что из-за каких-то укусов местные жители не торопились к врачам. Ну, разве что температура поднимется. Да и её не сильно связывали именно с клещами.

Сделала я несколько фотографий. Фасад больницы. Довольное лицо алтайского мальчишки в кабинете стоматолога (не имеет отношения к теме, но сойдет как иллюстрация). Портрет молодой медсестры. И вдруг решила: здесь мне искать нечего. Надо съехать с тракта, забраться поглубже в горы и расспросить местных жителей. О чем? Ну, хотя бы о том, что они думают о такой напасти как клещевой энцефалит там, на местах. Не знают поди о нем вообще ничего. Говорят, эта беда пришла сюда совсем недавно. Вот пока и не распознают грозную болезнь, предпочитают лечиться старыми, дедовскими способами.

Честно говоря, не так уж мне это было нужно.

Хотелось увидеть, узнать, как живут люди в настоящих «диких» (по моим понятиям) местах. До сих пор я нигде дальше Чемала не бывала. Бийск, Горно-Алтайск, Барнаул – разве это настоящий Алтай?

С просьбой закинуть меня куда-нибудь «подичее» я обратилась к коневоду алтайцу Тооту. Хорошее имя, и человек простой, открытый. Мы познакомились с ним в коридоре больницы. Невестка уговорила Тоота приехать сюда с «пустяковой» травмой – распорол руку, когда косил траву. Рана, по его словам, сделалась «нехорошей», но он бы и сам её вылечил, приехал только потому что дети волновались. Рассказ Тоота о народных способах лечения травами я собиралась включить в очерк, ну, скажем, как красивую иллюстрацию.

Показать местность? Тоот согласился.

Закончив лечение, на своем дребезжащем уазике он довез меня до стоянки туристов (их на Алтае хватает). Дальше в горы я отправилась с этой группой, но снова, в общем-то, кроме туристической романтики, не увидела я ничего необычного. Алтайские деревни туристы стараются обходить стороной и заглядывают туда, только чтобы попроситься в баньку или за молоком. Я же наоборот в одной из таких деревень (желательно расположенных подальше от тракта) и хотела задержаться.

Повсюду, где мы проходили, на полях цвели огоньки. Оранжевые маячки. Колыхали ветками на ветру лиственницы, старые и молодые. Чем выше в горы, тем запахи делались явственнее, листья у трав мясистее. В нечастых деревнях пустовали многие дома – люди уехали в город.

Мне повезло. Алтай будто услышал мою просьбу.

В один из заходов в «попутное» глухое село я познакомилась с Бубаем.

Коренастый, уверенный – он называл себя проводником. Это меня обрадовало, я ведь не забыла о редакционном задании. Правда, мои расспросы по поводу клещей и у Бубая вызвали усмешку. Следовало, наверное, позвонить в редакцию, но меня будто понесло. Куда? Сама не знала. Стала сомневаться даже в том, что соберу интересный материал. Да и как вообще подать эту тему? Раскрыть проблему? Построили больницу, а серьезно клещевой энцефалит никто не воспринимает. А что, люди у вас не умирают? – спрашивала я. Ну, как не умирают. Обязательно умирают. Мы все умрем. Кто от чего. Писать о разъяснительной работе, которая еще предстоит краевой и местной администрации? Тоска.

Сама я постоянно и нервно осматривала и ощупывала себя, не ползет ли кто по коже? Не впился ли? К счастью, никто не полз. Даже насекомым на Алтае я была не особенно нужна.

В общем, я приуныла, призадумалась. Ни экзотики вокруг, ни чудес.

Даже обмолвилась как-то в разговоре с местными, что журналисту, пользуясь случаем, куда бы он ни поехал, всегда хочется добраться до какой-нибудь загадки. Вот, скажем, нет ли у вас тут места тайного заповедного? Такого, чтобы на всю жизнь запомнилось? Или знахаря такого, чтобы прямо ууух! Я бы портретный очерк забабахала на целую полосу! Но люди, с которыми я общалась, были заняты делами вовсе не чудесными – скот пасли, овец, коней. Посадки, заботы по хозяйству. Поговорят-поговорят, да и уходят. Поглядели на приезжую, и пока, бывай. По вечерам громким блеяньем дразнили меня овцы, возвращающиеся с пастбищ.

В общем не было никому до меня дела.

Только Бубай ходил рядом, не хотел упускать.

Видно, правда зарабатывал тем, что водил народ в глухие места, пугал злыми медведями. Не клещами, кстати. Вот Бубай и вызвался показать «кое-что». Только идти надо будет высоко, сказал.

Даже уточнил: именно высоко.

Был Бубай с виду маленьким, даже каким-то хиловатым, сутулым. Я даже подумала, что такой к работе или к дальним горным переходам не очень-то приспособлен. Жил он один в крайней избе и промышлял как раз тем, что водил немногочисленных туристов к водопадам, ледниковым «языкам», пещерам и ущельям, которых в этой местности было немало.

Говорил Бубай по-русски плохо.

Но старался отвечать коротко и быстро.

На вопрос, куда он меня поведет, просто сказал – есть такое «место».

Деревня? Он кивал. Может, и деревня. Озеро? Тоже кивал. Может, озеро. Со всем соглашался. Мне, наконец, стало интересно. Рискну. А не получится – домой. Как-нибудь вымучаю очерк. Или репортаж, мне все равно. Но в глубине души я вдруг поверила – что-то такое есть. Должно быть. Почему-то представлялось заброшенное селение, где живет старый волшебник-шаман, а то и целая свора шаманов. Вдруг он (они) предскажут мне будущее? Стану известной журналисткой или не стану? Я жаждала окунуться в настоящий дикий алтайский быт. Описать его, поразить читателей. Конечно, и до меня про Алтай немало писали, но я выдам сенсацию! А то уж очень все эти села, увиденные мною, были банальные.

Здравомыслие меня покинуло, про больницу (не про клещей) временно было забыто. Вот вернусь в редакцию с сенсационным расследованием о настоящем алтайском чуде. Так что, опуская подробности нашего с Бубаем похода и блужданий (по моим понятиям) по лесу, скажу только, что идти почему-то и правда все время приходилось вверх. Даже не идти, а карабкаться. Иногда даже ползти. Не очень ориентируясь по карте, могу только сказать, что заходили мы с восточной стороны Теректинского хребта, карабкались по его крутому отрогу.

Не скрою, иногда было страшновато. Для успокоения время от времени я спрашивала Бубая, достаточно ли хорошо он знает дорогу, и он всегда отвечал одинаково: «очень знаю», потому что, оказывается, его «тоже так водили».

Идти с Бубаем было совсем не то, что топать с туристической группой.

Несмотря на кажущуюся тщедушность, Бубай двигался быстро, почти неслышно и не признавал никаких троп. А может, их тут и не было. Мы лезли, цепляясь за корни сосен, держащихся на одном честном слове. Чудом обходили качающиеся над обрывами камни, лавировали между скальных уступов. Лиственницы на высокогорье будто облысели, выглядели старыми и плешивыми, будто их обсосал какой-нибудь чудак-великан. И чем выше мы забирались, тем больше ощущался дискомфорт. Зря все-таки я подалась в тайгу. И такие мысли приходили.

Но травы пахли все сильнее. Но вкус у воды из ручьев стал каким-то совершенно иным, не определить, каким. И Бубай по пути пару раз все-таки стряхнул с моей одежды злополучных клещей.

Впрочем, пугаться было некогда. Мы шли за чудом. Журналист ведет расследование. Иначе зачем было вообще соваться в журналистику?

На исходе бог знает какого по счету дня в сумерках мы одолели перевал. Вид сверху открылся неописуемый. Во всем великолепии я увидела горы, многие из которых были увенчаны снежными шапками. Их совсем не было видно из селения Бубая, быть может, из-за тумана.

Пока я удивлялась и крутила головой, Бубай вдруг громко по-алтайски что-то сказал. В ответ раздался приближающийся хриплый голос – как будто какая-то старая женщина шла к нам навстречу. Но откуда? Мы стояли на вершине горы, усеянной мелкими скальными осколками. Я подняла несколько камешков один за другим – кое-где виднелись вкрапления розового или бордового – быть может, гранат? Не знаю. Здесь нигде в округе не было даже травы. Никаких огоньков, душистого тысячелистника, медуницы или шиповника. Даже неприхотливые кучерявые карликовые березки (весьма неприятно цепляющиеся за ботинки) остались далеко внизу. Ни птичек-малявок, ни барашков, ни вездесущих сусликов. Камни отливали красновато-бурым, острые, плоские. Это были совсем не те круглые камни, которые обкатала Катунь, и которые так приятно взять в руку. Обзор вокруг прекрасный, но все, что видишь, кажется безжизненным, каменистым. Как будто ты на Луне.