Алексей Гравицкий – Чикатило. Явление зверя (страница 27)

– Девочка-то красивенькая. Уведут! – засмеялся Некрасов, но тут же посерьезнел: – Кстати, а что за папки она принесла?

– Это мы делали анализ похожих дел за последние десять лет. Архивные материалы, – зачастил капитан, обрадовавшись, что разговор переключился на другую тему.

– Кесаев приказал?

– Да, это была его инициатива.

Профессор задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– А дай-ка ты мне их посмотреть, Виталий Иннокентьевич дорогой. Наш Тимур Русланович тонкий нюх имеет. И если он проявил эту самую инициативу – стало быть, не зря…

Чикатило ужинал, Фаина мыла посуду.

– Андрей, – спросила она, – а ты нож с черной ручкой не видел? Помнишь, который для мяса?

Чикатило, не отрываясь от тарелки, кивнул, что-то промычал с набитым ртом.

– Да ты не торопись, прожуй нормально, – с досадой сказала жена.

Мужчина дожевал, встал, молча вышел из кухни, крикнул из коридора:

– Я его на работу брал!

– Зачем?

– Чтобы наточить.

Чикатило вернулся в кухню с портфелем в руках. Открыл портфель, достал тетрадь, заложенную ножом, вытянул нож и аккуратно, за лезвие, передал жене:

– Осторожно, Фенечка! Не порежься.

Фаина кинула нож в мойку, под струю воды, сказала с улыбкой:

– Как-то не резалась до сегодняшнего дня. Садись, доедай, остынет.

Чикатило чмокнул жену в щеку, сел за стол.

В кабинете заместителя Министра внутренних дел СССР царила приличествующая уровню хозяина кабинета тишина. Дубовые стенные панели и тяжелые портьеры скрадывали звуки, в полированной столешнице отражались книжные шкафы, в которых за стеклом стояли книги основоположников, разнообразная статусная литература и полное собрание сочинений Ленина. На стене друг против друга висели портреты Андропова и Дзержинского.

За столом, на котором толпилось с десяток телефонов, и в том числе правительственные «вертушки», сидел грузный, седой человек в форме, читал газету «Правда», время от времени прихлебывая чай из стакана в серебряном подстаканнике.

Прозвучал зуммер селектора, раздался голос референта:

– Владимир Панкратович, прибыл полковник Ковалев.

Генерал нажал кнопку селектора, ответил густым басом:

– Пусть зайдет. Костя, и распорядись, чтобы еще чайку принесли. С лимончиком.

– Сделаем, – ответил референт и отключился.

В дверь осторожно постучали. Не дожидаясь ответа, визитер открыл дверь. Он был в форме, что называется, при параде, с «дипломатом» в руках.

– Здравия желаю, товарищ генерал! – бодро сказал Ковалев, входя в кабинет.

Генерал улыбнулся, отложил газету, встал, сделал несколько шагов навстречу Ковалеву.

– Ну, наконец-то! Здравствуй, Саша, здравствуй!

Генерал и полковник пожали руки, обнялись как старые знакомые.

– Ты что-то потолстел, а? – отстранившись, окинул посетителя взглядом генерал. – Работа сидячая?

– Если бы… Не дают сидеть-то, дядя Володя. А живот – это от нервов все.

Оба рассмеялись.

– Ну, проходи, садись, – хозяин кабинета вальяжно повел рукой, прошел на свое место. Ковалев уселся в кресло перед столом, спохватившись, выложил на стол «дипломат».

– Дядь Володь, тут вот лещ же! Копченый, наш, донской – как ты любишь.

Генерал сокрушенно вздохнул, похлопал себя по пояснице.

– Нельзя мне, Саша, теперь леща… Почки, мать их… Но Леночка с ребятами оценят, они любят посолониться.

– Вот и хорошо, – обрадовался полковник.

– Значит, мы вот как поступим, – деловито сказал мужчина. – Сейчас ты мне изложишь суть вопроса – чего это ты вдруг решил вспомнить про меня, старика. Потом я по своим делам, ты по своим, а вечером, часиков в девять, – ты у нас. Посидим, поговорим, батьку твоего повспоминаем. Лады?

Ковалев кивнул, достал папку.

– Я все по тому же делу, Владимир Панкратович…

Темнело. В парке уже горели фонари, освещая тусклым желтым светом аллеи. К вечеру парк из места выгула детей превращался в место для иных прогулок. Мамы с колясками и бабушки с внуками уступали жизненное пространство влюбленным парочкам и веселым компаниям с гитарами и портвейном.

Витвицкий и Овсянникова молча брели по дорожке, посыпанной песком. Капитан задумчиво смотрел под ноги.

– Виталий, вы сегодня почему-то грустный. Что-то случилось?

– Не то чтобы случилось… Просто… – он остановился и впервые, кажется, за эту прогулку посмотрел на свою спутницу. – Знаете, я прямо физически ощущаю, как мы даром теряем время.

– Мы с вами?! – изумленно приподняла брови Ирина.

– Да не мы с вами конкретно… – раздраженно вскинулся Витвицкий, но тут же и успокоился. – Извините. Просто пока все возятся с Шеиным, Жарковым и Тарасюком, настоящий убийца на свободе. Он ходит вот тут, среди нас, понимаете? Но он для нас – и для всех – словно накрыт невидимым колпаком. Он копит в голове свои мысли, сжимает рукоять ножа под плащом и уже выбирает себе новую жертву…

– Виталий, я все понимаю, но, мне кажется, вам нужно отдохнуть, – старший лейтенант подхватила капитана под локоть и повела дальше. – Такие мысли до добра не доведут.

– Вы думаете – я параноик? – Витвицкий будто расстроился. – Нет, отнюдь. Я нормален и даже спокоен. Просто мне… наверное, мне обидно. Это как биться о каменную стену. Надеюсь, профессор Некрасов…

– Вы знаете, – вдруг перебила его Овсянникова, – а мне он не понравился.

Мужчина снова остановился и теперь уже удивленно посмотрел на Ирину.

– Почему? Он редкий специалист, прекрасный ученый.

– Наверное, не стану спорить. Но вот человек он нехороший. Вы видели, как он на меня смотрел? – она высокомерно, прямо как Некрасов, посмотрела на Витвицкого и передразнила: – «Ириша»!

Психолог смолчал, но по всему было видно, что такой разговор об учителе и коллеге ему неприятен.

– Я очень хорошо знаю этот взгляд, Виталий, – закончила девушка.

– И что же это за взгляд?

– Так смотрят на женщину, когда ее хотят… – предельно откровенно ответила Ирина.

За окнами кабинета заместителя Министра внутренних дел СССР тоже стемнело. Планы генерала разбежаться с полковником каждый по своим делам, чтобы вечером посидеть в семейной обстановке, рассыпались в прах. Ковалев докладывал подробно: чем больше он говорил, тем больше возникало вопросов. Беседа, которую Владимир Панкратович предполагал закончить минут в тридцать, растянулась на часы.

Ковалев ходил по кабинету. Он злился, краснел, потел и давно уже плюнул на субординацию: его полковничий китель висел на спинке кресла. Владимир Панкратович слушал мужчину внимательно.

– …Вот и выходит, дядя Володя, что какой-то… я даже не знаю, как это назвать… слов цензурных нет! Саботаж, что ли? Стопроцентное дело разваливать – ну когда такое было?! – закончил изливать душу Ковалев.

– А оно прямо вот стопроцентное? – внимательно поглядел на него собеседник.

– Ну! Блядь, дядя Володя, – в запале выпалил Ковалев, забыв не только о субординации, но и о приличиях, – ну я что, пацан, что ли, сопливый?

– Ты не блямкай мне тут! – осадил его Владимир Панкратович. – Сядь! У меня от тебя уже в глазах рябит.

Мужчина не стал спорить, почуяв, что малость перегнул палку, послушно сел.