Алексей Гравицкий – Чикатило. Явление зверя (страница 29)

– Что торопливость нужна в двух случаях – при ловле блох и при поносе… Но товарищ полковник!

– Без но, товарищ майор. Можете идти.

Пробормотав «Так точно», Липягин вышел. А Тимур Русланович задумался. С чего это майор так оживился? Распоряжение Ковалева? Или в отсутствие начальства решил инициативу проявить?

Кесаев взял ручку, собираясь вернуться к прерванному занятию, но спокойно поработать с документами в это утро ему было не суждено. Затрещал телефон. Мужчина поднял черную эбонитовую трубку со старенького аппарата.

– Кесаев. Слушаю.

Из трубки донесся раскатистый начальственный бас. Кесаев слушал, постукивая ручкой по столу.

– Да, – согласился он, когда в трубке стало тихо. – Результаты пока не обнадеживают, мы работаем… Да, конечно, отсутствие результата – тоже результат… С ростовскими товарищами? Вроде все в порядке. Сотрудничаем…

Трубка снова недовольно загудела.

– Вот как? – помрачнел Кесаев. – Понял. Так точно, вечером буду в Москве. До свидания.

Из динамика послышались короткие надрывные гудки. Следователь медленно опустил трубку на аппарат и мрачно посмотрел на телефон. Он ожидал чего-то подобного, но не думал, что Ковалев зайдет сразу с козырей.

В камере для допросов не предусматривалось окон. Стены покрывала бетонная «шуба». Посередине стоял стол, перед ним стул, привинченный к полу. На стуле ерзал Шеин, искоса поглядывая на сидящего против него Некрасова.

Кто такой этот незнакомый немолодой дядька? Есть в нем что-то барское – ленивое, вальяжное. Не то что второй – тощий, нервный. Второго-то он уже раньше видел…

Шеин бросил взгляд на стоящего у стены Витвицкого и снова искоса поглядел на седого барина. Некрасов явно был здесь главным и казался совершенно неопасным, напротив – внимательным, на лице его застыло выражение едва ли не отеческой заботы. И Шеин расслабился. Быть может, этого и не произошло бы, заметь он раскрытый блокнот на коленях мужчины, но Евгений Николаевич работал не первый день. Блокнот под столом он всегда держал таким образом, чтобы собеседник ничего не увидел и не заподозрил.

– Здравствуйте, товарищ Шеин, – очень мягко начал он. – Меня зовут Евгений Николаевич, я к вам из Москвы прилетел.

– Ко мне? – подозрительно нахмурился парень. Не мог этот московский солидный дядька приехать лично к нему.

– К вам, – кивнул Некрасов совершенно серьезно. – Вы же хотели говорить с Андроповым? Юрий Владимирович не смог. Прислал к вам меня.

Шеин часто заморгал и обвел взглядом комнату, будто искал подвох.

– А это… – он покрутил в воздухе указательным пальцем. – На магнитофон записывать, что ли, не будете?

– Зачем? – искренне удивился мужчина. – У нас же не допрос.

Шеин снова заморгал. Ему ужасно хотелось верить в то, что Андропов прислал к нему этого доброго барина, но верилось в это как в волшебника на голубом вертолете.

– Что, правда, из Москвы? – спросил Шеин и услышал в собственном голосе столько недоверия, что ему сделалось стыдно.

Задержанный смущенно отвел взгляд.

– Из столицы, – подтвердил Некрасов, будто и не заметив ничего. – Самолетом. Вы, товарищ Шеин, летали когда-нибудь самолетом?

Дядька был хорошим. Голос его звучал мягко, по-доброму, у плохого человека голос так не звучит. Да и внимательный какой, спрашивает, интересуется лично им, а не как остальные. Шеин помотал головой.

– А куда бы хотели полететь? – снова задал личный вопрос Некрасов.

– Куда? В Москву? – растерялся от такого внимания Шеин и тут же твердо добавил: – В Москву. К товарищу Андропову.

– Хорошо, – улыбнулся его собеседник. – А представляете, как это – лететь?

Шеин представлял. Еще в интернате он видел кино про несчастную любовь одного летчика. Преданный, тот летчик потерял любимую женщину, а спустя много лет столкнулся с ней, летящей на борту его самолета. С ней и с выросшим без него, не знающим отца уже взрослым сыном. Он тогда пригласил сына в кабину пилота, а потом мальчик рассказывал матери, каково это – лететь в кабине.

– «В иллюминатор смотреть не то, ничего не видно, – бодро процитировал Шеин. – Если хочешь что-то увидеть, смотреть надо в лоб, а не сбоку… А закат багровый, как малина»[3], – припомнил он еще, улыбнулся и добавил: – Я знаю, я в фильме видел.

Некрасов улыбнулся в ответ, видно, тоже смотрел то кино. Как же оно называлось?

– А как на посадку самолет заходит, видели? – мягко спросил он.

Парень снова помотал головой.

– А вы представьте, – предложил Некрасов.

– Ну… заходит на посадку… ну… – вопрос вышел неудобный, колючий, Шеин заерзал на краешке стула. – Я не знаю. Я не летал. Я вот на троллейбусе знаю, как ехать.

Шеин посмотрел на московского дядьку, приехавшего к нему от самого Андропова. Обижать внимательного собеседника не хотелось, но тот, кажется, совсем не расстроился такому его ответу. Поняв это, Шеин приободрился и даже улыбнулся Некрасову. Как тот делает пометку в блокноте под столом, Шеин не заметил.

С Жарковым Некрасов говорил совсем иначе. Каждый человек в силу характера и индивидуальных особенностей требует своего подхода. Если Шеину не хватало мягкости, то Жарков мягкий тон скорее воспринял бы как сюсюканье и на контакт пошел бы вряд ли. Потому профессор был с ним строг и собран. Как учитель.

– Вы рассказывали, что с Шеиным угнали машину, чтобы поехать в Днепропетровск. Что это была за машина? – продолжал беседу Некрасов.

– «Москвич», – уверенно ответил Жарков. – Темно-красный. Как паспорт, такой цвет.

– А в интернате вашем у кого-то машина была?

– У директора была, – кивнул парень. – Большая и черная. Еще у завхоза нашего. Дяди Бори.

– А у него какая?

– «Москвич», – сообщил Жарков. – Красный, как обложка на паспорте. Красивый…

Он вдруг замедлился, словно поймав себя на созвучии.

– Это вы у него машину угнали? – уточнил Некрасов.

– Не-е, – замялся Жарков, – это мы… не… у него другая… Такая, но другая…

Тарасюк по-хозяйски развалился на стуле и смотрел дерзко, даже нагло. Некрасов выбрал с ним иной тон и выглядел, что называется, своим парнем. Такая тональность вполне устраивала Тарасюка, и он легко делился подробностями:

– …Я ей зенки вырезал, бля! Понятно? – стращал Тарасюк.

– Понятно, – по-свойски согласился ученый и неожиданно резко сменил тему: – А сестру твою как зовут?

– Верка.

– А лет ей сколько?

Задержанный подобрался и с подозрением поглядел на Некрасова:

– Тебе это зачем, начальник?

– Маленькая? – обидно усмехнулся психиатр, пропустив вопрос мимо ушей. – В куклы, поди, играет?

– Ничего она не играет, – сказал, словно сплюнул, Тарасюк. – Замуж она вышла. Ей играть некогда.

– Скучаешь по ней? – поддразнил профессор и достал из кармана кукольные глаза, очень похожие на те, что принес в отделение Тарасюк.

Подержал на ладони, акцентируя на них внимание, выложил на стол перед собеседником. При виде кукольных глазок лицо Тарасюка исказилось от ненависти.

– Да ну ее на хер! – задушенно процедил он. – И мужа ее гребаного в пизду! И куклу ее эту… ненавижу! На шкафу сидит, глаза таращит…

Тарасюк запнулся, будто вспомнил что-то, гримаса ненависти сменилась злой улыбкой.

– Больше не таращит, сука! – бесновато захихикал он. – Я ей зенки вырезал, бля!

Спустя несколько часов Некрасов и Витвицкий сидели за столиком в гостиничном ресторане и пили кофе. Витвицкий задумчиво потягивал горячий напиток, Некрасов листал убористо исписанные странички блокнота. Он был явно доволен собой.

– Что скажешь, Виталий? – поинтересовался он, отложив, наконец, блокнот.

– Не знаю… – Витвицкий отставил чашку. – С глазами от куклы вы хорошо придумали. Нетривиальный ход…

Он замолчал и снова впал в раздумье.

– Ну, чего стушевался? – подбодрил учитель. – Я свое мнение составил, так что можешь смело говорить, что думаешь.

– Я вам уже говорил, Евгений Николаевич. Полагаю, это не они.