Алексей Гравицкий – Чикатило. Явление зверя (страница 24)

– Баба она, конечно, непростая, – продолжил майор. – Где-то надавить пришлось, но разговорилась. Все трое – и Тарасюк, и Шеин, и Жарков – учились плохо, хорошим поведением не отличались. Зато имели определенные наклонности.

Он снова взял выжидательную паузу.

– Ну? – рассердился Ковалев. – Мне из тебя клещами тянуть?

– Кошек-собак мучили, над малыми издевались, – поспешно продолжил мужчина. – Один раз сочинение писали, кем я хочу стать, так Шеин написал, что после интерната хочет в медицинский пойти, потому что там можно выучиться на врача, который трупы разрезает.

– Сочинение, конечно, не найдешь уже, – задумчиво протянул Ковалев. – Да и к делу не пришьешь.

– Естественно, – закивал Липягин. – Но я с учителкой по русскому говорил, она подтвердила. И про сочинение, и про наклонности нехорошие. Говорит: «Непростой был мальчик».

Майор поглядел на Ковалева – начальник УГРО пребывал в задумчивости.

– Они это, Александр Семенович, – уверенно произнес Липягин. – Они.

Витвицкий закончил доклад, и в кабинете наступила тишина. Кесаев поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, машинально поправил складку на занавеске.

Не выдержав затянувшегося молчания, Витвицкий сказал, глядя в спину начальнику:

– Тимур Русланович, вы поймите: психология – наука точная. Как математика, понимаете? И если дважды два всегда четыре, то четырежды четыре – всегда шестнадцать.

Кесаев вернулся к столу, поморщился:

– Давайте-ка без аллегорий и метафор, товарищ капитан. Я вам не студент-первокурсник.

– Извините, но я очень хочу, чтобы вы меня услышали и поняли! Шеин, Жарков и Тарасюк – не убийцы. После бесед с их учителями и ребятами из интерната для меня это очевидно. И старший лейтенант Овсянникова тоже так считает, а она…

На лице полковника неожиданно появилась полуулыбка.

– Симпатичная женщина, – сказал он совсем другим тоном.

Витвицкий вспыхнул, подался вперед, сжав кулаки.

– Тимур Русланович… Товарищ полковник! Я не хотел затрагивать этой темы, но подобные намеки недостойны офицера. И не стоило подсылать ко мне Горюнова с его солдафонскими советами!

Кесаев посерьезнел, исподлобья посмотрел на подчиненного:

– Хватит истерик, капитан! Говорите коротко, внятно и по делу – что вы предлагаете?

Витвицкий несколько секунд смотрел на Кесаева. Он еще не отошел от обиды, и в нем боролись профессионализм и уязвленное самолюбие. Но профессионал победил обиженного школьника, и, чуть нахмурившись, психолог ответил:

– Нужно заключение специалиста, эксперта высокого уровня, авторитетного человека. Чтобы в Москве поняли, что наши подозреваемые невиновны.

– Вы не стали бы об этом говорить, если бы не подготовились. Такой человек есть?

Витвицкий едва заметно кивнул.

– Да, конечно. Это мой учитель, профессор Некрасов. Он читал у нас курс прикладной психиатрии, а потом был моим научным руководителем.

Кесаев в очередной раз нахмурился, задумчиво постукивая ручкой по столу. Он знал Некрасова, они несколько раз пересекались во время расследования сложных и запутанных дел. Профессор действительно был штучным специалистом – о психопатологиях он знал абсолютно все и даже немного сверх того. Но работать с ним было, мягко говоря, непросто. Возможно, специальность, возможно, характер, а скорее, они вместе сделали Евгения Николаевича Некрасова человеком высокомерным, честолюбивым до тщеславия и совершенно, если можно было так выразиться, негуманистичным. Люди представляли для него интерес как объекты исследования – но не более того.

Особенно Кесаеву запомнился момент, связанный с расследованием ряда убийств, совершенных неизвестным преступником с помощью топора. Эксперты по характерным следам и чешуйкам ржавчины установили, что топор нестандартный, старый, возможно, исторический раритет. У следствия имелся подозреваемый, но чтобы он превратился в убийцу, требовались улики. И самая главная из них – этот вот раритетный топор.

Некрасов, приглашенный начальством Кесаева, побеседовал с подозреваемым, а затем пригласил тогда еще подполковника Кесаева на кладбище – он очень уверенно заявил, что топор там, где похоронен сын предполагаемого убийцы.

Был декабрь, но снега в тот год выпало мало, и на асфальтовой дорожке главной кладбищенской аллеи поблескивали насквозь промерзшие лужицы. Кесаев и Некрасов, которому тогда еще не было и шестидесяти, шли между могилами, чуть в стороне за ними следовали два милиционера.

– Ну, хорошо, Евгений Николаевич, но почему вы уверены, что убийца прячет топор именно на могиле сына? – спросил подполковник.

– Он считает, что таким образом обеспечивает ему защиту, – усмехнулся профессор, и усмешка на его холеном лице была похожа на гримасу превосходства. – Древние скифы клали в могилы своих воинов оружие – чтобы умершие могли постоять за себя в посмертии.

– Как вы сказали? – не понял Кесаев. – Посмертие?

– Да. То, что будет потом, после смерти, – кивнул Некрасов.

– А вы уверены, что что-то будет?

Ученый коротко хохотнул.

– Преступник уверен. Мы пришли.

Мужчины остановились перед скромной могилой – обелиск, ограда, цветы в подцветочнице. Кесаев обернулся, сделал знак одному из милиционеров.

– Лейтенант, давай.

Тот зашел в оградку, где намело немного снега, принялся осматривать могилу, тканевые пожухлые цветы, потом заглянул за обелиск.

– Есть, товарищ подполковник! – воскликнул он.

Некрасов снова улыбнулся своей неприятной улыбкой, победно посмотрел на спутника. Кесаев с трудом подавил в себе раздражение.

– Что там?

Милиционер вытащил из тайника за обелиском старую кожаную сумку. Кесаев раскрыл сумку – внутри оказался топор с узким, вытянутым лезвием, покрытым ржавчиной. Аккуратно вытащив топор, чтобы не смазать отпечатки, подполковник осмотрел грозное оружие. Это действительно была музейная вещь давно ушедшей эпохи, скорее всего случайно найденная подозреваемым в Приазовских степях, куда их семья каждый год ездила на отдых. Новым было только короткое топорище с вырезанными скифскими символами. Кесаев повернулся к Некрасову.

– Как вы догадались о скифах?

– Догадываться, Тимур Русланович, – это не мой метод, – снисходительно ответил ученый. – Я опросил подозреваемого, составил психопортрет, провел параллели, и вуаля! Подозреваемый превратился в преступника.

– Мотив убийцы вам тоже известен, полагаю?

– Естественно, – профессор просто упивался собой. – Сами не хотите предположить?

– Мне некогда играть в «горячо – холодно», Евгений Николаевич, – сухо ответил Кесаев, убирая топор в сумку.

– Зря, – делано огорчился Некрасов. – Человек играющий – это наше будущее. Так считают писатели-фантасты, например Ефремов и братья Стругацкие…

– Мотив? – перебил его разглагольствования мужчина.

– Вы скучный человек, товарищ подполковник, – вздохнул Некрасов. – Мотив простой – месть за сына. Он думает, что его прекрасного отпрыска, спортсмена, отличника, душу компании, убили, – и мстит за это всему миру. Понятно вам?

Кесаев передал сумку с топором милиционеру, недовольно буркнул:

– Куда уж понятнее…

После того случая они с Некрасовым больше не встречались. Увидев топор, подозреваемый полностью признал свою вину, и его тщательно сдерживаемое безумие прорвалось наружу – он понес какую-то ахинею про змееногую богиню Табити, скифского царя царей Таргитая, чьим потомком якобы являлся, и так далее.

С тех пор прошло два с лишним года, и вот Некрасов вновь появился на горизонте. Точнее, появился он раньше – Кесаев вспомнил об эксперте еще вчера, но до конца ничего не решил.

Перестав постукивать ручкой, Кесаев поднял глаза на Витвицкого.

– Да, я знаком с Евгением Николаевичем. И, пожалуй, соглашусь с вами – он действительно эксперт, штучный специалист. Что ж… – неожиданно для себя Кесаев вздохнул, – будем вызывать. Идите, капитан, отдыхайте.

Витвицкий встал, сделал несколько шагов к двери, остановился.

– Товарищ полковник, что касается старшего лейтенанта Овсянниковой – я не прошу, я требую…

– Все, капитан, все! – отмахнулся мужчина. – Требует он… Идите! Это приказ.

Подчиненный вышел, недовольно хлопнув дверью громче, чем следует. Кесаев открыл блокнот. Там было написано: «Привлечь к расследованию» и список из нескольких фамилий. Фамилия Некрасов стояла первой. Полковник жирно, дважды, подчеркнул ее и взялся за телефон.

По темной улице вечернего города, скупо освещенного фонарями, ехал автобус. В салоне сидели несколько человек – пара возвращавшихся со сверхурочной работяг, оживленно обсуждающих футбольный чемпионат, старушка в платке с сумкой, две женщины средних лет, явно пересидевшие положенное по КЗОТу время за подготовкой какого-нибудь отчета, и мальчик-подросток с нотной папкой и скрипичным футляром – занятия в музыкальной школе заканчивались поздно.

Седьмым человеком в салоне автобуса был Чикатило.

Он сидел на последнем, самом заднем сиденье и смотрел на тонкую шею мальчика. Автобус подрулил к остановке. Скрипач встал, двинулся к дверям. Чикатило неотрывно следил за ним, глаза его остекленели, рука непроизвольно огладила промежность.

Двери автобуса с шипением раскрылись. Работяги, продолжая на ходу спорить о защите киевского «Динамо» и нападении «Динамо» тбилисского, вышли. Следом по ступенькам сбежал мальчик со скрипкой. Последним, в закрывающиеся уже двери, из автобуса выскочил Чикатило в плаще нараспашку.