Алексей Герасимов – Пробудившийся: Дикий цветок (страница 5)

Я смотрел ей в глаза. В них было не только огонь наслаждения, но и то самое неутолимое любопытство. Она изучала меня. Даже сейчас. Изучала мои реакции, мои сдавленные стоны, то, как человеческое тело отвечало на звериную страсть. Для волчицы, возможно, это был всего лишь эксперимент. Познание существа из другого мира, лишённого запаха, но не лишённого… отклика.

Рычание стало громче, урчание – глубже, переходя в низкий, вибрационный гул. Женское тело на мне напряглось, и Люция издала протяжный, гортанный вой, который звучал песней плоти, торжеством силы. Этот звук стал триггером и для меня. Мир взорвался в вихре белого пламени. Я закричал, вцепившись в мокрую шерсть её мощных плеч, полностью поглощённый штормом, который та во мне вызвала.

Тяжёлое, горячее тело волчицы прижалось ко мне, согревая остывающую кожу. Дыхание человекоподобной волчицы у моего уха было частым и ощутимо горячим. Мы лежали, слушая, как ночной ветер шелестит листьями и где-то далеко завывает другая волчица, которой вторили новые голоса.

Затем она поднялась. Движения Люции снова стали собранными и точными. Лишёнными той страстной плавности, что была минуту назад. Она натянула тунику, даже не глядя на меня. Будто только что мы совершили нечто обыденное.

– Теперь ты пахнешь мной, – сказала Люция просто, словно констатируя погоду. – Это даст тебе защиту. Другие будут знать, что ты под моей опекой. Пока я этого хочу.

Волчица повернулась и ушла, не оглядываясь. Серебристый силуэт растворился в темноте между деревьями.

Я лежал на мху, весь в царапинах, с ноющей спиной и головой, полной хаоса. От меня действительно пахло волчицей. Дикой, сильной, неприступной Люцией. Я осознал, что только что пережил самый честный, самый животный и самый унизительный секс в своей жизни. И, чёрт побери, самый восхитительный из них. Это была встряска, которая словно стёрла пыль прежней жизни.

Торк, который всё это время стоял на страже, подошёл и бросил изодранную одежду.

– Ну что, опарыш, – в голосе волка теперь сквозило не столько презрение, сколько налёт уважения, смешанный с брезгливостью. – Теперь ты помечен. Запах нашей Альфы ни с чем не спутаешь. Поднимай зад. Нас ждёт пир. И саблезубый, зажаренный с кореньями. Посмотрим, выдержит ли твой желудок мужскую пищу.

Я оделся. Моя футболка и разодранные в пяти местах джинсы пахли лесом, водой, кровью и ею. Я был помечен. Как вещь. Как собственность. И странное дело, в этом было что-то освобождающее. В мире, где все решали запахи и когти, быть «вещью» дочери вожака было куда безопаснее и проще, чем быть просто «Беспородным». Я посмотрел на своё отражение в чёрной воде озера. Измученное лицо, дикие глаза, свежие царапины на плечах и шее. Не просто Александр Воронов, хронический неудачник с дипломом ботаника. Я стал… загадкой. Странным, беспородным существом, на котором дочь вождя поставила свою метку.

В моём рюкзаке всё ещё лежали семена «Кровавых королевских». Я ухмыльнулся своему отражению. Посмотрим, что об этом всем подумают местные гурманы. Возможно, мой путь в этом мире проляжет не через грубую силу когтей, а через тихую, подрывную силу знаний. И, что более важно, через благосклонность волчицы с пронзительными голубыми глазами, для которой я был желанной загадкой.

Пир обещал стать чрезвычайно интересным.

Глава 3. Вид скромницы, взгляд хищницы, мысли соблазнительницы

Пир в логове Пепельной Стаи походил на эпизод документалки с телеканала National Geographic, снятый в режиме «экшен-кэм». Серия, где стая гиеновидных собак терзает тушу растерзанной антилопы, но с элементами первобытного барбекю и ужасающим на вкус пойлом. Мясо саблезубого тигра, символично поджаренное на костре у входа в казарму, имело консистенцию автомобильной покрышки и вкус кирзача, приправленного нотками гвоздики и отчаяния. Столовых приборов за длинным, деревянным столом не проглядывалось, так что мясо ели руками. Вернее, когтями и зубами, отрывая куски со смачным хрустом рвущихся сухожилий и запивая мутной бражкой, которая с первого же глотка выжигала рецепторы и убивала напрочь остатки здравомыслия.

Помещение мало соответствовало земному понятию «столовая». Скорее – общее чрево огромного дерева, наполовину выдолбленная, наполовину выращенная. Древесные стены пронизаны туннелями проходов, выступами и нишами, в которых кто-то жевал, кто-то точил клинок, а кто-то просто валялся, свесив хвост. Вместо привычных стульев и табуреток – низкие лавки, отполированные до глянца шерстяными задами нескольких поколений воинов.

Я сидел в углу на груде шкур, пахнущих пылью. От меня теперь тоже несло. Люцией. Её мускусный, доминантный аромат витал вокруг человеческого тела словно невидимый щит. Химическое предупреждение «посторонним вход воспрещён». Взгляды, которые волки периодически бросали в мою сторону, изменились. Открытой враждебности поубавилось. Её сменило настороженное любопытство и, как мне показалось, у некоторых самцов – классическая зависть. Быть отмеченным дочерью вожака, одной из сильнейших воительниц клана, было знаком отличия, пусть и полученном столь унизительным, но в то же время восхитительным способом.

Сама Люция восседала у костра, как главная звезда вечеринки. Волчица была центром всеобщего внимания. Сильная и уверенная. Её низкий, хриплый смех периодически заглушал общий гам, чавканье и рычание. Но, я каждый раз ждал её взгляд. Время от времени голубые глаза, отражающие пламя костра, находили меня в полумраке, задерживаясь на мгновение. В них вспыхивала знакомая искра – смесь собственничества, голода и дикого огня, что загорелся у озера. Она ко мне ни разу не подошла, но присутствие Люции рядом было практически ощутимо.

Мне стало скучно, и Александр Воронов, кандидат в неудачники всея Руси, решил провести свой первый научный эксперимент в мире Эмбрионы. Сознание слегка мутило от адской бражки. Или оттого, что в миске с мясом плавало нечто, напоминавшее глаз саблезуба. Я полез в рюкзак и достал заветную пачку сухариков. Обычные, «Юбилейные», с ударной дозой соли и ностальгии по цивилизации.

Стараясь действовать незаметно, раскрыл пачку и осторожно хрустнул одним из ржаных кубиков. Боже, какая же благодать. Сидевший неподалёку Торк, с интересом наблюдал за мной, словно ребёнок за фокусником.

– Что это? – спросил он, поводя носом в воздухе. – Пахнет… сухо. И скучно. Как пыль.

– Сухари, – сказал я. – Пища из моего мира. Для сильных духом и слабых желудками.

Волк фыркнул, настойчиво протягивая лапу. Пришлось делиться. Антропоморфный волк с подозрением положил сухарик в пасть и разжевал. Уши Торка внезапно насторожились, а хвост дёрнулся.

– Странно, – произнёс волк, задумчиво. – Хрустит. И… ничего. Совсем ничего. Но… приятно. Давай ещё.

Пришлось отсыпать ему ещё порцию. Скоро вокруг меня собралась небольшая группа волков, привлечённая странным запахом и реакцией Торка. Сухарики исчезли мгновенно. Это был мой первый, крошечный, дипломатический успех. Кто-то принёс мне в обмен кусок странного, сладкого, липкого корня, от которого зубы тут же слиплись. Кто-то всучил горсть сушёных ягод с терпким, винным привкусом, от которого слезились глаза. Я, пережёвывая дары, чувствовал себя первобытным купцом, ведущим меновую торговлю.

Главное открытие ждало меня позже. Когда пир пошёл на спад, и воины начали расходиться по своим лежанкам, засыпая на шкурах, я всё ещё не мог сомкнуть глаз. Адреналин, страх и отголоски возбуждения всё ещё бушевали в крови. Я выбрался на один из внешних балконов-мостков, опоясывавших ствол-казарму. Отсюда открывался вид на спящий Древоград, освещённый светом двух лун. Большой, кроваво-красной, висевшей в зените, и меньшей, серебристо-зелёной, только что поднявшейся над лесом. Воздух был прохладен и свеж. На его фоне запахи древесного города – дым, мясо, звери – ощущались ещё острее.

При таком освещении Древоград казался не поселением, а гигантской колонией светляков, вросшей в кроны. Окна-дупла соседних древо домов мягко подсвечивались изнутри тёплым янтарным светом. Где-то мелькали тени – хвост, шерстяная лапа, силуэт с копьём. Вместо фонарей – повсюду связки светящихся грибов и висящие в сетях стеклянные колбы с плавающими внутри люминесцентными личинками. Ни одного ровного квартала, ни одной прямой улицы. Лишь сеть переплетённых корней, мостков и платформ, как организм, растущий по своим, непонятным человеку законам.

И тут я увидел его. Прямо у стены, в трещине коры, рос невзрачный цветок. Маленький, с фиолетовыми лепестками. Он был похож на простую герань, которую бабушки в нашем мире выращивали на подоконниках. «Пеларгония печатая», – автоматически определил внутренний ботаник, заглушая стон паникёра. Я прикоснулся к цветку, и на пальцах остался знакомый запах. Горьковатый и терпкий. Однако здесь, в этом мире, запах был… иным. Гуще. Плотнее. В нём чувствовалась едва уловимая, но отчётливая вибрация, словно цветок был не просто растением, а миниатюрной биохимической фабрикой.

Мгновение спустя я услышал шаги. На балкон вышла Люция. Серебристая шерсть отливала в лунном свете. Она избавилась от доспехов и была в короткой тунике из мягкой кожи. Выглядела волчица усталой, но собранной. Как всегда.