Алексей Герасимов – Пробудившийся 2: Империя плоти (страница 7)

Снизу тянуло утренним бытом: дымом, закипающим котлом, кисловатым духом ферментации и свежей шерстью. Сложный коктейль: тепло тела, древесина, жир, и ещё что-то такое… уютное. В чём нет ни капельки лицемерия. Ни единого – «я не такой». Вот я, вот моя стая, вот наши границы.

– Ладно, – вздохнул я, глядя на серебристый комочек азарта. – Но только на кролика и я иду с вами.

Люция посмотрела на меня с выражением, которое я про себя называл «взгляд на милого, но глупого человечка».

– Ты будешь мешать, – сказала волчица без обиняков. – Ты пахнешь тревогой… и саблезубом. Спугнёшь добычу за километр.

– Тогда я буду следовать на расстоянии. И постараюсь… не пахнуть. Щас… придумаем что-нибудь.

В итоге я вымазался илом из реки, смешанным с полынью и мятой. Метод, позаимствованный из фильма «Хищник». Скажем так, получилось не очень. Я вонял словно болото, переспевший сыр и зубная паста одновременно. Люция, едва сдерживая смех, кивнула: «Сойдёт. Хуже уже не будет».

Лир всё это время пребывал в диком восторге. Он метался между нами, то превращаясь в хвостатого мальчика, то обращаясь в волчонка, не в силах удержать облик.

– Спокойно, – приказала Люция, хватая щенка за загривок. Волчонок замер, но продолжал дрожать от нетерпения. – Охота, это тебе не игра, а работа. Ты должен слушать, слышать и чувствовать. И делать всё так, как я скажу. Понял?

Сын тявкнул в знак согласия. Голубые глаза горели такой серьёзностью, что мне стало одновременно смешно и тревожно. В моём прошлом мире в его возрасте дети увлечённо ломали игрушки или смотрели мультики на планшете. В Эмбрионе четырёхлетний ребёнок готовился к своему первому убийству. И это считалось нормой.

Мы направились по тропе вниз, мимо цепочки избушек. Тут случилось то, что каждый раз заставляло мою земную прошивку подвиснуть. Под дровяным навесом молодая пара… скажем так, «прихорашивалась». Волчица стояла, чуть наклонив голову, а волк медленно вылизывал ей загривок. Не эротически напоказ. Не ради зрителей. Это был утренний ритуал. Как у нас на Земле «затянуть мужу галстук» или «поцеловать в щёку перед работой». У волков таковым был язык статуса и близости. Каждый раз это цепляло часть моего разума, которая всё ещё реагировала на любые телесные ритуалы. Другая часть одновременно стыдила: «Александр Сергеевич, хватит пялиться, ты же взрослый человек».

Я поспешно отвернулся и сделал вид, что чрезвычайно заинтересован структурой коры у дерева неподалёку. Люция заметила? Конечно, заметила. Её хвост нервно качнулся.

– Не таращься, – сказала она тихо. – У пары всё хорошо.

– Я не таращусь, – соврал я.

– Таращишься, – безжалостно уточнила она. – Просто научился делать это культурно.

Вот спасибо. Я расту как личность. Лир, в отличие от меня, не испытывал ни стыда, ни замешательства. Сын поднял голову, вдохнул и радостно сообщил:

– Они смешно пахнут!

Волк услышал, повернул голову, приветственно склонился и рассмеялся.

– Пахнем, потому что живые, – сказал он. – И потому что у нас есть кого беречь.

Люция повела нас не в гущу леса, а на его опушку, где росли молодые кусты и густая трава. Идеальное место для кроличьих нор. По пути она то и дело останавливалась, заставляя Лира принюхиваться и слушать.

– Чуешь? – спрашивала волчица, указывая мордой на едва заметный след на влажной земле.

Лир тыкался носом в землю, фыркал и тявкал: «Нет!» Тогда Люция терпеливо объясняла:

– Это кролик. Прошёл на рассвете. Видишь, следы глубокие. Он был тяжёлый, сытый и двигался, не спеша. Охота на такого, не даст навыков. Ищи быструю добычу.

Я следовал за родными, ловя себя на том, что смотрю на лес совершенно другими глазами. Не как ботаник, видящий виды и семейства, а как… часть пищевой цепочки. Каждый звук, каждый запах и каждая сломанная травинка несли информацию. Этот мир не просто существовал, он общался. И язык его был языком голода, страха и выживания.

Вдруг Люция резко остановилась и подняла руку. Лир тут же замер, прижав уши. Я едва успел спрятаться за толстым стволом дерева.

– Смотри, – тихо сказала альфа сыну, указывая на поляну впереди. – Кролик.

Я пригляделся. Сначала увидел только траву и цветы. Потом разглядел… Сидит, неподвижный, лишь нос подрагивает. Серенький, ушастый, совершенно идиллическое создание. У меня ёкнуло сердце. В детстве у соседей был подобный декоративный милаш, пушистый и глупый. Мы с другом часто кормили его морковкой.

– Запомни его запах, – продолжала наставлять Люция. – Запомни, как он сидит, как дышит. Видишь, он настороже, но ещё не испуган. У него есть путь к отступлению. Нора слева, за той корягой. Значит, нужно отрезать этот путь. И сделать это тихо. Не ломиться напролом. Ты не должен просто бросаться. Ты должен стать частью леса. Стань тенью и выбери момент. Иначе останешься голодным.

Лир слушал, раскрыв пасть. Хвост юного хищника напряжённо замер.

– Сейчас покажу, – сказала Люция. – Следи.

Она исчезла. Не в переносном смысле. Буквально растворилась в лесной чаще. Одна секунда, волчица была здесь, следующая – лишь лёгкое шевеление листьев в десяти метрах левее. Я, хоть и видел такое не раз, вновь поразился. Это была не магия, а чистый, отточенный тысячелетиями эволюции навык. Люция двигалась бесшумно, используя каждый камень, каждую кочку, каждый участок тени. Через пару минут она оказалась с противоположной стороны от кролика, отрезая тому путь к норе.

Зверёк что-то почуял. Его нос задвигался быстрее. Кролик повернул голову, готовясь к бегству. Но, было поздно. Люция выскочила из укрытия коротким, точным рывком. Кролик метнулся, но всего два прыжка и волчица накрыла его. Быстро, почти милосердно. Хруст шеи. Тишина.

Люция подняла голову, держа в руках добычу. Она подошла к нам, положив кролика перед Лиром. Тот смотрел на тушку широко раскрытыми глазами.

– Вот, – сказала Люция, облизывая губы. – Теперь твоя очередь. Повтори, что я показала. Используй нос и уши, но не теряй голову.

Она повела нас дальше, искать новую цель. Теперь для Лира. Мы вышли к небольшому ручью, где на глинистых берегах было полно следов. Тут я заметил кое-что странное. На уровне груди на коре располагались царапины, складывающиеся в некий узор. Параллельные линии, пересечённые двумя дугами, и ещё одна линия ниже, чуть глубже, как подпись. Под узором находилась ветка, на которой кора была аккуратно содрана полосой. На голом древесном слое блестела тонкая плёнка смолы, от которой шёл запах. Тёплый. Сладковатый. С лёгкой горчинкой. И ещё нотка, от которой внутри невольно щёлкнуло. Это был запах, который человеческий мозг считывал как «интимный».

– Это что? – спросил я раньше Лира.

Люция посмотрела на меня так, словно я спросил, почему вода мокрая.

– Брачный след, – сказала она. – Радостный.

– Радостный? – переспросил я.

– Его оставляют, когда всё… получилось, – Люция наклонилась к ветке, вдохнула и фыркнула, почти весело. – Когда пара не просто… «вместе», а… осталась довольна.

Лир подпрыгнул на месте.

– А почему ветка пахнет?

– Потому что на ней оставили след, – Люция ткнула носом в полоску коры. – Видишь? Сняли. Смола пошла. А потом… – волчица замялась на секунду, подбирая слова для ребёнка. – Потом оставили на ней свой запах. Чтобы другие знали: здесь была радость. И чтобы самим потом помнить об этом.

Я уставился на ветку, словно ботаник, которому только что показали «дневник отношений, вписанный в физиологию дерева». Это было не просто «пометили территорию». Это было… социальное сообщение, встроенное в экосистему. Дерево становилось носителем памяти, смола – средой фиксации запаха, а кора – текстом. И всё это в лесу, где любой может пройти и прочитать «радостное» послание. На Земле за такое дали либо премию за современное искусство, либо повестку от участкового.

– То есть… лес местами – это дневник? – спросил я.

Люция кивнула.

– Да.

– И это нормально?

– Да.

Я вздохнул.

– Охренеть. На Земле подобные «дневники» прятали под матрасом. Здесь же, оставляют на деревьях. Экономия бумаги, экологично и развивает обоняние.

Лир тем временем уже вынюхивал ветку, радостно чихая.

– Пахнет щекотно!

– Не трогай, – велела Люция. – Это чужое.

Лир застыл.

– Почему чужое нельзя?

Люция наклонилась к сыну и сказала очень серьёзно:

– Потому что чужая радость не твоя игрушка. Понял?

Лир опустил уши.

– Понял.

Я поймал себя на том, что мне такой подход нравится. Не «чужое нельзя» из ханжества. А «чужое нельзя» из уважения. Простой принцип, который на Земле часто ломается, потому что мы предпочитаем считать себя центром мира.

– Смотри, пап! – Лир ткнул носом в другую сторону.

Там на камне, лежала аккуратная кучка блестящих камушков и ракушек. Рядом отпечаток лапы с явно подкрашенными подушечками какой-то охрой.

– Это тоже метка, – сказала Люция. – Но уже другой пары. Более… игривой. Они оставляют друг для друга подарки. Показывают, что думают друг о друге даже в разлуке.

– Они что, реально всё это оставляют? – спросил я.

– Да, – сказала Люция. – Если пара крепкая, она не боится. Боятся те, у кого всё шатко.