Алексей Герасимов – Пробудившийся 2: Империя плоти (страница 9)

– Все станут есть наше? – спросил он.

– Да, – сказала Люция. – И будут помнить, что мы сделали.

Вечером, когда мясо готовилось, а Лир носился между домами, гордый, как генерал после первой охоты, мы с Люцией остались на минуту вдвоём у стены дома. Волчица смотрела на сына.

– Он справился, – сказала она, без капельки пафоса.

Я кивнул. Мы постояли так немного. Два взрослых существа, которые внезапно стали ответственными за будущее мира чуть больше, чем им хотелось. Лир, в волчьей форме, подбежал к нам с довольной мордахой.

– Пап! Мама! – щенок подпрыгнул. – Я ещё хочу охоту!

– Завтра, – сказала Люция.

– Почему завтра?

– Потому что сегодня нужно поспать, – ответила она. – И стать более сильным.

После плотного ужина Лир моментально заснул, свернувшись калачиком у очага. Люция сидела рядом, расчёсывая сыну шерсть на загривке. Я наблюдал за семьёй и думал о том, насколько мир хрупок. Наш новый дом, наш быт, уроки охоты и брачные метки на деревьях. Всё это может исчезнуть, если те, кто «ищет наследников», решат прийти за своим.

– Сегодня он сделал первый шаг, – тихо сказала Люция, не поднимая головы. – Стал охотником. Пусть и пока неумелым.

– Ага, – согласился я. – Но мне всё равно жаль того кролика.

– Ты всё ещё человек, Саша. Но это хорошо. Ты напоминаешь нам, что кроме инстинктов есть ещё и… что-то другое.

– Сострадание?

– Может быть. Или просто память о предках, которая не даёт превратиться в зверей окончательно. Люция встала и потянулась. Гибкое и сильное тело выгнулось дугой.

– Я отойду, – сказала она. – Патруль ждёт на восточной тропе.

– Будь осторожна, – повторил я, как заклинание.

Люция кивнула, взяла лук, небольшой меч, и вышла. Я остался сидеть с Лиром, глядя на огонь в очаге и слушая, как по крыше начинают стучать первые капли. Дождь смоет следы на тропах, но не смоет того, что уже посеяно в наших жизнях.

Я посмотрел в угол, где торчал странный, геометрический росток. За эти дни он не вырос, но листья стали ещё более симметричными, а стебель твёрдым. Меня нервировало не то, что он странный. В Эмбрионе странное – это норма. К нам тут и бабочки с крыльями из стекла залетали. Меня волновало другое. В растении не чувствовалось каприза живого. Слишком ровно и слишком правильно. Инородное тело в мире живого, дышащего леса. Напоминанием об иной силе, которая, возможно, и привлекала к нам охотников с мёртвым запахом.

Лир вздохнул во сне и обернулся человеком. Маленькая рука сжалась в кулак. Я накрыл сына пледом и подумал: «Может быть, именно в этой способности, быть человеком и зверем одновременно, и есть наша сила?»

Глава 4. В женщине должен быть мужчина, а не какая-то там загадка

Тревога, принесённая Хейваром, с каждым днём кристаллизовалась всё плотнее. На пятое утро после визита лиса я проснулся оттого, что Люция рядом не оказалось. Место волчицы на шкурах было холодным. Сердце предательски заколотилось где-то в районе горла. Я вскочил, но тут же услышал тихий голос любимой за дверью. Она говорила с кем-то из наших.

Выйдя на кухню, увидел волчицу на крыльце в одной лишь набедренной повязке. Шерсть на загривке альфы была взъерошена. Перед ней Грон, бета Пепельной стаи, широкоплечий волк со шрамом через левый глаз. Он что-то быстро докладывал Люции. Уши волка прижаты к голове в признаке крайней тревоги.

– …на восточном рубеже, – долетели до меня обрывки. – Следы. Не наши. Даже не звериные.

Люция обернулась, почуяв меня. В голубых глазах читалась холодная, отточенная ярость, замороженная расчётом.

– Они здесь, – сказала она. – В долине.

Внутренности сжались в ледяной ком. «Они». Даже без имён было понятно, о ком речь.

– Сколько? – спросил я, натягивая штаны и рубаху.

– Не знаем, – ответил Грон. – Следы странные. Прерывистые. Словно чужие не ходят, а скользят. И запах… – волк поморщился, обнажив клыки. – Запах тлена. Неорганического. Словно ржавый металл и… молния.

Он имеет в виду озон? Тот самый запах.

Разбуженный нашими голосами, Лир выбрался из-за перегородки, протирая глаза. На детской мордашке виднелось отражение тревоги.

– Мам? – тихо позвал он.

– Всё хорошо, малыш, – попыталась успокоить сына Люция, но голос волчицы был слишком уж жёстким. – Сейчас папа останется с тобой. А я…

– Мы, – тут же поправил я. – Мы останемся с ним. Вместе. В доме. Грон, запускай протокол защиты. Как репетировали.

Система была примитивной, но достаточно эффективной. Три коротких удара в подвешенный рельс у общего очага. Низкий и гулкий звук разносился по всей долине.

Пока Грон исполнял приказ, мы с Люцией заперли ставни и забаррикадировали дверь тяжёлым сундуком. Лир, напуганный, но молчаливый, прижался к матери, обратившись в волчонка. Его инстинктивная форма защиты. Я стоял у щели в ставнях, вглядываясь в утренний туман, окутавший долину. Вроде бы ничего не происходило. Только привычные звуки просыпающегося по тревоге племени. Чей-то окрик, вой, скрип колодца. Потом… тишина. Слишком уж внезапная. Словно все звуки ножом перерезали.

Тогда я почувствовал.

Сначала было едва уловимое покалывание на коже. Потом глухая, ноющая пустота в глубине живота. Там, где обычно теплилась связь с жизнью долины. Моя магия, та самая сила Дикого Роста, отшатнулась, словно от раскалённого камня.

– Милая, – прошептал я. – Чувствуешь?

Волчица кивнула.

– Пустоту. Вместо запаха трав, грибов или жизни… ничего. Словно дыра. Они не маскируются. Подавляют.

Лир замер. По тому, как сын резко повёл носом, я понял, ребёнок чувствует инородное ещё острее. Шерсть на загривке волчонка задралась. Он тихо фыркнул. Звук, который у нас означал «пахнет неправильно». Листья у ближайших кустов, несмотря на утренний ветерок, не шевелились. Мох на камнях потускнел, а насекомые… те, что обычно кишат над влажной травой, исчезли. Это выглядело так, словно кто-то выкрутил регулятор «жизни» на минимум. И самое мерзкое, это было сделано не природой.

Из тумана на противоположном склоне выплывали фигуры. В голове почему-то, сразу возник термин – «скауты».

Пятеро. Высокие, под два метра, движущиеся неестественно плавно, без рывков, как на шарнирах. На долю секунды я даже не понял, что именно вижу. Мозг, привыкший к меху, ушам и хвостам, попытался притянуть картинку к знакомому: «волки», «олени», «лисы»… и сдался. В нашу долину словно внедрилась сцена из фантастического фильма про будущее. Облачённые в облегающие костюмы цвета запёкшейся глины и серого мха скауты, сливались с местностью так, что взгляд соскальзывал. Ни лиц, ни открытых участков тела. На головах шлемы с тёмными щелевидными визорами. В руках устройства, похожие на укороченные арбалеты с кристаллическими набалдашниками, тускло светящиеся изнутри синим.

Самое жуткое было даже не в облике чужаков. А в том, что я чувствовал магией.

Когда скауты приблизились метров на пятьдесят, моя способность, что чувствовала пульс сока в деревьях и биохимию эмоций, наткнулась на них и… отскочила. Это было похоже на попытку просканировать труп. Биология присутствовала, но странная, замороженная, лишённая хаотичной, тёплой вибрации, что характеризует всё живое. Под слоем «мёртвой плоти» пульсировало нечто иное. Холодное и геометрически упорядоченное. Как кристаллическая решётка.

В искусственном сердцебиении я уловил знакомый подтекст. Очень далёкий, извращённый, но… почему-то родной.

Один из скаутов резко повернул голову в сторону нашего дома. Визор, казалось, уставился прямо в щель ставен окна. Чужак поднял руку. На его ладони вспыхнул голографический проектор, вырисовывая в воздухе схемы и знакомые силуэты. Мой и Лира. Из-под стыка шлема и горловины вырвался сухой, шипящий звук. На секунду в щели под шлемом промелькнула тёмная чешуя. Чужаки искали нас. Целенаправленно.

– Лир, – хрипло выдохнула Люция, отталкивая сына глубже в комнату. – В укрытие. Сейчас же.

Под полом у нас была вырыта небольшая ниша, обшитая деревом и замаскированная ковром. Экстренное убежище с узким, подземным туннелем, ведущим наружу. Лир, широко раскрыв глаза, попятился к люку. В этот момент раздался глухой удар. Тяжёлая дверь содрогнулась от какого-то энергетического импульса. Дерево вокруг железной скобы запора почернело и начало тлеть.

– Саша! – крикнула Люция, хватая лук.

Подумать я не успел. За решения отвечали инстинкты. Рванул к двери, чтобы встать между семьёй и угрозой. В миг, когда страх за жену и сына сжал внутренности в тисках, что-то внутри сорвалось с цепи. Адреналин, ударив в виски, превратил мир в резкое, звенящее полотно. В глубине тела, в самой его сердцевине, отозвался Зверь. Тот самый, что спал костями саблезуба и мышцами разрушителя. Он рвался на свободу, требуя ярости, крови и ломающихся костей.

По спине прокатилась волна мучительного, костного зуда. Челюсти свело судорогой. Я почувствовал, как удлиняющиеся клыки прокалывают нижнюю губу. Скулы выдвигались вперёд, искажая форму лица. Из груди вырвался звук, в котором не было ничего человеческого. Низкий, глубокий рык, полный древней, первобытной ярости. На руках, вцепившихся в косяк, кожа темнела и проступали чёрные полосы. Растущие когти впились в дерево подоконника, оставляя глубокие царапины. На долю удара сердца мир стал… пустым. Я вдруг перестал чувствовать запах Лира и Люции. Вообще. Никакого тепла, никакой шерсти, никакой жизни… Только холодный озон и металлическая тень.