Алексей Герасимов – Лунный Обет: Хлад и Полынь (страница 9)

Трубач раздвинул потайную панель чердака. Узкий лаз вёл на смотровую галерею кровельщиков. Оттуда по балке, через пологи брезента, где под гул дымовых труб открывался путь к Большому трактиру. Тому самому, где планируется распевать скандалы элит.

– Вот вам и проход! – сказал Грошик, касаясь их рук складенной «трубной» ладонью, как это делают все горнисты, желая удачи.

– К чёрту инкви́зов, – откликнулись в унисон.

Лаз осветился синью Багря́ницы: свет от ламп-рубинок рисовал дорогу наверх, к песням, маскам и новой опасности.

Глава 4. Пепел восхода

В четыре‐тридцать утра Мистраль-Янтарь дышал прерывисто, словно великан, которому снились тревожные сны. Верхние башни ещё спали, зато подбрюшье города: лабиринты крыш, переходов и чердаков бодрствовало, обдавая улицы ароматом смолы, рыбного сора и чёрного кофе.

Агата проснулась от ощущения странной пустоты. Она уже начала привыкать к присутствию венца внутри. Теплому ритму чужого дыхания, что жил где-то под кожей. Сейчас этот ритм исчез. На его месте царил холодок, будто кто-то приложил к сердцу лёд. Травница рывком села, закашлявшись. Рядом, на канатной кровати, лежал только плащ Се́верина. Он тускло бледнел от инея, словно хозяин испарился, оставив оболочку.

«Сбежал? Вот же болван!», – мелькнула первая мысль. Вторая была ещё злее: «Если тебя поймают, я тут же соучастницей стану. Дозор за мной явится обязательно».

Она натянула сапоги, подхватила сумку и проскользнула к окну-розетке. Балкон-козырёк глядел прямо на рассвет. Предутренний свет Серебряной Луны смешивался с алым отблеском Багря́ницы, и город отливал сталью с кровавыми прожилками.

Северин стоял у перил, спиной к ней. В руке запечатанный свиток. Тонкая печать сургуча на ленте сверкала обледеневшим рубином. Агата даже не удивилась: утро – самое коварное время для решений в духе «сбегу-ка, пока не поздно».

Она ступила на настил и доска под ногой предательски скрипнула. Мужчина вздрогнул, но не обернулся.

– Ещё темно, – негромко сказала она. – Но света достаточно, чтобы разглядеть спину потенциального беглеца.

Северин помедлил, затем медленно повернулся. Лицо бледное, рога скрыты под капюшоном-обливнем. В глазах тот самый ледяной, тихий шторм, который он изо всех сил пытался спрятать.

– Я бы оставил записку, – сказал он глухо, кивнув на свиток. – Хотел, чтобы ты проснулась без лишнего груза.

– В записке, полагаю: «береги себя, я недостоин, наш венец всего лишь случайность»?

– Почти, – хрипло усмехнулся он. – Я даже приложил инструкцию: «разлуку лечить остролистом».

Агата шагнула ближе. Венец кольнул еле слышно. Не больно, но ощутимо. Чужое сердце тихо постучало изнутри: я рядом.

– Инструкция? – она вскинула бровь. – Прекрасно. Теперь скажи: ты правда веришь, что растворить венец лун можно настойкой, или это был… порыв благородства?

Северин опустил взгляд, кожа на его пальцах трещала от напряжения, иней посыпался искрами.

– Я верю, что твоя жизнь важнее любой привязи, – тихо произнёс он. – На мне клеймо рода и след охоты. Ты лишь случайная путница, втянутая во всё это. Если уйду, охота сосредоточится на мне одном.

– Ты не забыл, что, отойдя от меня всего на сорок шагов, мы превратимся в две половины разорванного сердца? – Агата покачала головой. – Не знаю точно, что именно произойдёт, но уверенна: будет больно. Ты предлагаешь пленнику выжить ценой медленной пытки?

Он вздрогнул. Венец дрогнул вместе с ним.

– Не называй себя пленницей, – попросил он. – Каждым твоим вздохом я ощущаю… ну… – он запнулся, словно не нашёл слов, – что мне страшно причинять тебе боль.

«Мне тоже», – хотела ответить она, но это прозвучало бы слишком откровенно. Вместо того легонько ткнула его кулаком в плечо.

– Слушай, засты́нец. Я травница, а не проводник в лабиринтах чужой совести. Шрамы на теле зашивает время, а вот с сердцем сложнее. К нему не приложишь ягод и не перебинтуешь. Поэтому всё проще: я решаю, остаюсь ли рядом. Сейчас… остаюсь. А там видно будет.

Он будто хотел возразить, но язык запутался. Агата заметила на его запястье тёмно-багровый отпечаток: словно там слишком долго держали лёд.

– Болит? – спросила она, коснувшись узора.

– Только когда волнуюсь. Пройдёт.

– Пройдёт, если перестанешь носиться по крышам с утра пораньше, – отрезала девушка. – И не будешь принимать решения за двоих.

Между ними проскользнула неловкая, тёплая улыбка, как первые лучи солнца, ещё не греющие, но уже дающие надежду. Венец болезненно сжался и тут же отпустил. Боль отступила, оставив после себя лёгкое покалывание, словно само пространство между ними сказало: «Так уж и быть. Вместе так вместе».

– Договор? – осторожно спросила она.

– Договор, – кивнул он, и в углу губ мелькнула усталая, почти детская улыбка. Стужич разорвал свиток, а ветер унёс обрывки бумаги, как бесполезное прошлое.

Тишину рассёк хлопок крыльев. Белая сова рухнула на балкон, будто сгусток пушистого снега и тут же вскинулась вихрем перьев. Миг, белая перина сжалась в женскую фигуру. Руна Манежная, в плаще-перо, с косой до пояса и усмешкой, что знает, что наделали подопечные.

– Ну и утречко, – протянула она, оглядывая сцену, как театральный режиссёр на репетиции. – Истинный драматический колорит: покинуть друг друга до петухов не смогли? Иль не осмелились?

– Мы тебя тоже рады видеть, – буркнула Агата, без злости.

– Мне тут птичка шепнула, что вы хотите заткнуть паучью княжну её же песнями? – Руна сложила руки, перья на нарукавниках легонько подрагивали. – Если да, то вам понадобится не только хороший бард, но и портной-иллюзионист. Вы без масок, как воины без кольчуги.

Она кратко обрисовала обстановку. Инквизиция перекрывает ворота, Лига Торговцев снабжает дозоры браслет-нюхачами, а сама Эйлона объявила, что «любой, кто споёт про истинный грех древних Домов, получит мешок марочного янтарика». Это значило: дуэль баллад превратится в цирк, а в каждой ложе будут скакать лазутчики.

– Мы пойдём, – твёрдо произнёс Северин. – Но нам нужен свой голос.

Руна подсвистнула: – Есть один. Мерцающий Бек. Поёт так, что от слов на золоте ржавчина проступает. Но его сложно уговорить. Он берёт только правдой и жалит. Даже если согласится, вас обоих ждут маскарадные проверки.

– Где его искать? – спросила Агата.

– Лавка Трёх Перьев, в квартале Миниатюристов. Но времени мало. До полудня княжна уже объявит охоту.

– Тогда в путь, – сказала Агата и посмотрела на Северина. Без слов, но венец отозвался теплом: вместе.

Он кивнул. Его плечи расслабились, как у человека, решившего остаться хотя бы на этот рассвет. Руна вновь обратилась в сову, шорох, лёгкий удар воздуха.

– Я прикрою верхние ярусы, – отозвалась она, поднимаясь в небо. – Предупрежу, если увижу дозор. И да, оставьте ваши горячие сцены на вечер. Соседи уже места себе не находят от избытка чувств.

Хлоп, и птица исчезла в небе. Агата вздохнула и опёрлась на перила. Внизу дворники-беспечники выметали пыль с мостков, трубы дышали паром, а Мистраль-Янтарь казался заварочным чайником, в котором закипали новые интриги.

– Ещё не поздно отказаться, – тихо сказал Северин, становясь рядом.

– Поздно было уже тогда, когда я приложила полынь к твоей ране, – ответила, улыбаясь краешком губ.

Он склонил голову, и венец отозвался тёплым звоном, как колокольчик в ладонях. Но через миг звон стих, будто Янтарная река обняла его льдом.

– Тогда так, – сказала она, деловито, но не без дрожи в голосе. – Завтракаем у Грошика. Потом ты к портному, мерить маску-холодок. Я к Беку. Встречаемся у трактира. Но не дальше пятидесяти шагов, венец этого не простит.

– Согласен, – кивнул он. – И… спасибо, что дала мне шанс исправить глупость до того, как она стала трагедией.

– Ты ещё вполне способен её закончить, – фыркнула она, щурясь. – Но, если уж падать, то лучше вдвоём. Хоть эхо будет звучать в унисон.

Тишина повисла, но теперь в ней не было страха, только следы настороженности. Они разошлись по комнате: Агата паковать травы, Северин менять повязку.

***

Грошик исполнил роль живого будильника. К восьми утра его уже распирало «разогнать лёгкие», и весь чердак дрожал от бодрого: то-то-то-та-ра-таа! Пара соседей с другой стороны стены методично лупила кулаками по доскам, не отличая творческую прыть от стихийного бедствия.

– Если продолжишь в том же духе, – проворчала Агата, помешивая кашу из ячменя и сушёной сиверки, – инквизиция примет твои вопли за сигнал тревоги.

– Ох, девонька, – мигом смягчался трубач, – у меня губы как бинты после ночи без трубы. Надо ж форму держать, а то поди сыграй балладу на скомканной мимике!

Северин сидел на скрипучем стуле и с лёгким изумлением наблюдал, как трубач, стоя в шпагате между двумя табуретами, одновременно полировал мундштук и месил тесто в миске, установленной… на голове.

– Ешь, кня… – начала было Агата, но вовремя поправилась: – Ешь, Северин. Швы калорий просят.

Тот взял чашку. Венец внутри отозвался лёгким, почти неощутимым теплом благодарности.

– Солёная? – уточнил он после первой ложки.

– Нет. Полынная, – показала она язык. – Вкус истинной заботы.

Грошик хлопнул себя по лбу:

– Копыта Данулы! Совсем забыл. К вам тут курьер!

– Курьер? – синхронно отозвались оба.

Трубач засвистел, и из-под столешницы вылез… кот. Тощий, полосатый, с ошейником-письмоносцем. Капсуль-цилиндр на шее был покрыт сургучом Лиги Торговцев.