Алексей Герасимов – Лунный Обет: Хлад и Полынь (страница 11)
Они выскользнули в узкий проход, пахнущий кроющими чернилами, и поднялись на крышу соседней мастерской. Едва закрылся люк – снизу взвился крик:
– Здесь кто-то был! Найти немедля!
Северин схватил Агату за руку.
– Прыгаем?
– Прыгаем!
Крыши квартала раскинулись, словно шаткие мосты между башенками. Тут провал, там дымовая труба в форме бельведера. Полынный дым в кармане у девушки всё ещё держал аромат, сбивая нюхач-браслеты. Первый пролёт, как прыжок веры. Второй, дыхание Северина стелет инеем по жестянке. Третий, сердце вырывается в горло. Любой промах и беглецов высветят, как в балладной сцене предательства.
– Вместе, – коротко бросил он.
Они шагнули и почти полетели. Ветер свистел, маски держали лёгкий ореол тени, расплываясь очертаниями. Внизу дозор бил копьями по настилу, но видел лишь смазанные силуэты.
– Там Большой трактир! – крикнула Агата, указывая на громаду с витражами-музыкантами.
– Тогда по карнизу и вниз по пожарной лестнице, – решил он.
Последний прыжок и крыша застонала под тяжестью. Маски нагрелись: иллюзия работает, значит, безопасность в пределах нормы. Агата почувствовала под пальцами пульс Северина: ровный, но колючий, как сердцебиение, сдерживающее боль.
– Ты цел?
– Пока да, – хрипло усмехнулся он. – В толпе с масками нас не вычислят. Укроемся в трактире.
– И отрепетируем куплеты, – подмигнула она. – Ты в поэзии как?
– Плебейский ямб, и тот через строчку, – пожал плечами. – Но постараюсь. Ради победы.
Дозорные крики стихли. Маски-холодки плавно стягивали лица в тень. Внизу, под кованым козырьком, Большой трактир распахивал двери. Запах корицы, мёда и жареных семян выливался на улицу, маня слушателей. Агата достала куплеты, слова, казалось, метали искры меж пальцами. Серебряная Луна ускользала за крыши, а Багря́ница уже тянулась в зенит – править огнём и страстью.
До дуэли оставалось меньше полудня.
В Северной столице каждая семья-аристократов держит собственного барда-летописца. Считается: если грех спет открыто, в ритмике двух лун – он «очищен» и не может быть обращён в шантаж. Оттого скандалы и споры решались не шпагой, а словами стихов или песен. Противники по очереди пели баллады-обличения, в которых должно присутствовать не менее трёх истин. Лгать опасно: под куполом Храма Двух Лун ложь вспыхивает багряным пламенем и выжигает голос тому, кто солгал. Так родились «песенные дуэли»: кто остался в конце состязания с голосом тот и прав. А публика обожает подобные зрелища, ведь каждое признание словно новый подслащённый грех на витрине.
Глава 5. Дуэль баллад
К вечеру в Мистраль-Янтаре гремели две литавры: первая, колоколом городской биржи, вторая, вывеской «Большого трактира». Отлитая из янтарной бронзы таблица, висящая на цепи, билась в стену от сквозняка, издавая подвыпивший звук «дзень-брям». Знак: двери открыты, кошель доставай. Трактир стоял точно на границе кварталов ремесленников и знати. Словно созданный для того, чтобы бедняк и дворянин скрепя сердце, делили стойку. Квадратное здание на драконьих лапах-опорах, фасад – витражи с музыкантами. Когда солнце пробивалось сквозь цветные стёкла, на брусчатку падали кривляющиеся тени лютнистов, волынщиков и хористок.
У входа столпилась очередь. Барды с зачехлёнными лютнями, поэты с выражением вселенского несчастия на лице, менестрели-авантюристы, готовые продать строчку за тарелку похлёбки. Главный распорядитель, пузатый дворецкий в ридикюле с гербом «три скрещённых бубна», щёлкал счётной косточкой, впуская конкурсантов по списку.
Северин и Агата шли в середине потока. Иллюзия Моммира работала справно. У князя гладкая серебряная полумаска без прорезей для рогов. У травницы в виде тёмного полумесяцы, превращающего зрачи в ночные лампады. Если приглядеться, на краю масок рябил воздух, знак тонкого обмана. Но в суматохе его мог заметить лишь дивинационные чистильщики. Одни из тех, кто выслеживает магическое присутствие на маскарадах.
Венец не тревожил. Связь тянулась мягко, изредка покалывая, когда толпа разводила их по разные стороны.
– Проходите! Ваша регистрация? – буркнул дворецкий, протягивая жетон-косточку. – «Категория: дуэльная сатира». Имя барда?
– Мерцающий Бек, – ровно произнёс Северин. Голос был слегка приглушён маской.
– Ого! Это тот, что «воспевает грехи и берёт душами»? – дворецкий аж привстал. – За этого три медяка стартового взноса.
Агата отстегнула последние деньги. Монеты звякнули, потеряв запах дороги. Взамен получила расписку-перо: тонкое, лебяжье, на стволе выгравированы двоичными рунами их места: «Ложа C-7, галерея теней».
– Галерея…? – переспросила она.
– Туда сажают тех, кто хочет всё слышать, но оставаться при этом никем, – усмехнулся дворецкий. – Да и меньше шанс, что кто-то запустит бутылку, если шутка плохо зайдёт.
Внутри трактир напоминал раскрывшийся букет розы. Три яруса балконов, в центре круглая яма сцены. Световые руны на стенах отражали звуки, превращая шёпот зала в восходящий вихрь. Пахло вяленой рыбой, карамелизированным луком, мёдом, пылью книг и чем-то нервным, похожим на страх, замешанный с предвкушением.
«Ложа C-7» оказалась балконом под самой крышей. Лампы здесь были тусклыми, а пол сделан из металлической решётки, сквозь которую было видно головокружительное дно сцены. За спиной, вентиляционная решётка, ведущая на крышу. Право сидеть здесь ценилось. Но даже сюда долетали шальные боеприпасы. Не метафорически, а как финал особо бурных дуэлей.
Мерцающий Бек уже ждал. Маску он не носил: считая, что страх глушит тембр. Янтарный глаз оценивающе сверкнул, серый – сонно моргнул.
– Взносы заплачены?
– Всё, что оставалось. – вздохнула Агата.
– Превосходно! – Бек потёр ладони. – Нищета не боится смены курса. Слушайте. Сегодня семь раундов. Первое слово «ГРЕХ». Ваша партия должна прозвучать так, чтобы народ услышал скрытый подтекст: «наследник жив».
Он развернул пергамент: на котором уже были выстроены куплеты-молнии.
– Сильнее, чем я ожидала, – шепнула Агата. Куплет царапал горло, словно крошечные осколки льда.
– Второй раунд, слово «ДОГОВОР», – продолжил Бек. – Там напомним про клятву Луны. Главное, не расплескать пафос. Спасёт строчка-иголка. Я вставлю: «полынь нищенка в придворной короне».
– Полынь… нищенка? Это про меня что ль? – фыркнула девушка.
– Публика обожает самоиронию, – подмигнул Бек. Янтарный глаз вспыхнул, будто от удачной рифмы. – Третий куплет: «ЯНТАРЬ». Бьём по княжне. Образ: «паучьи пальцы тянутся к струнам». Люди любят образ власти в виде насекомого. Четвёртый, «СНЕГ». Пятый на импровизацию. Если доживём…
Северин опёрся на перила, прикидывая расстояние до сцены. Внизу настраивали звук. Щёлкала арфа-прут, бич-барабан отдавал хлыстом по льду. Зал дрожал, словно землеройка в ледяной россыпи.
– После пятого раунда, – уточнил князь, – объявят победу?
– Если голоса сойдутся, – кивнул Бек, – а если нет, время для «кровавой строфы». Два барда поют одновременно. Кто запнётся, проиграл.
– А как часто запинаются?
– Чаще до этого режут сопернику глотку, – пожал плечами бард. – Кто-то от злости, кто-то… для рифмы.
В этот момент краем галереи скользнула высокая фигура в чёрном плаще с белой снежинкой-заплатой на плече. На запястье стеклянная линза на гибком штативе. Дивинационный чистильщик, прозванный в народе доми́ном.
– Тихо, – прошептала Агата. Венец взвыл на частоте нерва.
Доми́но скользнул взглядом по балкону: маски, тени, пар, кардамоновый дух. Прибор взвыл тонким свистом, улавливая едва различимые магические следы. Линза поднялась… застыла… и домино хмыкнул: стрелка почти на нуле.
Иллюзия Штыка держалась. Бек поймал его взгляд и в ответ получил кивок вежливости. Узнал.
– Он тебе знаком? – спросил Северин.
– Год назад я спел балладу о его любовнице, – пожал плечами Бек. – С тех пор проверяет мои маски на каждом фестивале. Вежливая месть.
Тем временем доми́но шагал уже к соседней ложе. Линза запела и вспыхнула искрами, там девица-сатир подделала рожки, но не скрыла хвост. Криков не было. Только короткий шёпот. Значит, и арест тихий.
– Держимся, – выдохнула Агата. Маска-полумесяц налилась мягким теплом. Иллюзия пульсировала, но не трещала.
До начала дуэли меньше часа. Толпа внизу гудела, смеялась, спорила. Пахло пряным жиром, дымом и азартом. За столики подали хмельной суп «лягуха в шубе», густой навар из трёх сортов речной рыбы, сдобренный янтарным вином. Северин, всё ещё бледный, но бодрящийся, наклонился к ней:
– У тебя резинка ослабла, – сказал, касаясь ленты на маске. Пальцы скользнули под волосы, и Агата ощутила лёгкую дрожь. Воспоминание о том, как он боялся причинить ей боль, вспыхнуло под кожей. Это было и стыдно, и приятно. Особенно сейчас, под случайными взглядами публики.
– Спасибо, – пробормотала она, стараясь не смотреть. Но дрожь ударила обратно, венец отозвался. Он почувствовал её смущение. Не привязанность, нет… но, нечто близкое: искра рядом с порохом.
Чтобы разрядить неловкость, Агата нарочно выронила гребёнку-полы́нчатку. Запах горькой травы выстрелил, словно капля пламени в залитом алкоголем воздухе. И как назло, Бек тут же кинулся её поднимать.