Алексей Герасимов – Лунный Обет: Хлад и Полынь (страница 10)
– Где ты добыл такого красавца? – ахнула Агата, пригибаясь.
– В трубе прятался, хитрюга. А что? Трубач любому гонцу рад, ведь слухи моя валюта.
Северин снял цилиндр, развернул. Внутри – узкий пергамент, всего три слова: «Спрячь янтарь. Р.»
Агата нахмурилась: – Руна?
– Если только кто не научился копировать её каракули. Но стиль узнаю: она всегда пишет по первому согласному, если ударения нет.
Венец дрогнул лёгкой тревогой, будто подтверждая: письмо настоящее.
– «Спрячь янтарь»… – Агата нахмурилась. – Янтарём тут называют…
– Деньги. Или людей, – подсказал трубач, уничтожая кашу. – В Мистрали так: «янтарь» – всё ценное, что пытаются вывезти контрабандой.
Северин свернул письмо и сунул в карман: – Значит, нам пора уходить.
***
Квартал Миниатюристов просыпался звонко. По балконным перилам катились стеклянные шары-пре́сса: внутри бегущая строка сообщала свежие новости. На каждом углу перекликались глашатаи:
– Княжна Эйлона дарует мешок янтаринок за информацию о «ледяных смутьянах»!
– Лига разыскивает тех, кто видел контрабанду полынного льда!
Агате захотелось прикрыть уши. Каждое слово «янтарь», «полынь», «ледяной» отдавалось в висках. Где-то там, в глубине, реагировал венец.
Лавка портного-иллюзиониста «Иголка и Туман» выглядела как банальная палатка, но внутри скрывалась мастерская древнейшей школы. Хозяин – Моммир Штык, высокий, будто вытянут ниткой, носил пенсне-монокль с иллюзорной линзой.
Моммир после приветствия и запроса глянул на гостей сквозь дымящийся монокль: – Маска-холодок? Срочно? Очень срочно? Нужно редкое сырьё: пряжа из криольна, капля ртутного стекла и… хохолок серебряного лиса.
– У нас есть пряжа, – сказала Агата, доставая моток, вытянутый из венца рун. – Ртутное стекло купим. Но вот лисьего хохолка нет.
Моммир клацнул зубами: – На ярмарочном ряду их продаёт только вдова Келевра. За один хохолок пять янтаринок или одолжение.
– Одолжение? Какое?
– Нужен пучок «золота полей» – амаранта, что распускается лишь на первом дыхании Багря́ницы.
– У нас нет времени по полям лазить, – вмешался Северин, – но, есть весьма редкий бальзам.
Он достал из-под полы небольшой флакон. Внутри переливалась сиреневая кровь морозцев. Редкий дар, за который и пастух бы стадо отдал. Глаза портного расширились.
– Договор. Есть у меня хохолок в запасах! Беру бальзам. Ваши маски будут готовы к обеду.
Сделка закрепилась рукопожатием.
– Предупреждаю, – добавил он, отметив размеры лица Северина, – Иллюзия скрывает форму, но, если кто-то сунет линзу правды, маска ее не удержит. Держитесь от чистильщиков подальше.
– Учтём, – ответила Агата.
Пока портной «рисовал выкройку тумана», нужно было позаботится о ртутном стекле и уговорить Бека. Северин остался примерять основу маски, Агата отправилась в лавку стекольщика-алхимика неподалеку. Вход в переулок загораживали два дозорных Лиги, тестирующие новые браслет-нюхачи. Латунный циферблат крутился, стрелка дрожала, улавливая магические ароматы. Полынь, свежий льдяной запашок кровных духов. Всё, что могло идентифицировать беглецов.
– Эй, барышня! Вы потеряли платок!
В его руке полыхнул бордово-серебряный кусочек ткани, оторвавшийся от сумы. Аромат полыни рванул к дозорным, словно оголодавший домовой к свежей коврижке.
– Подарок покойной матушке! – дерзко пошутила она, хватая потерю. Не дожидаясь, пока браслеты вспыхнут, она метнула в воздух щепоть Дрём-травы. Слабый, но выраженный оборотень-аромат. Взвился дымок, сладковато-горький, щекочущий нос до чихоты и слёз.
– Кха-кха! – дозорные чихнули; браслеты щёлкнули красным и погасли: «обоняние перегружено».
Агата прошла мимо с каменным видом, но со спиной, мокрой от адреналина.
Стекольщик-алхимик продал ампулу ртутного стекла за семь медяков и рецепт «очистки глаз от тумана».
На втором ярусе лавки «Три Пера» было тихо, как в зале перед началом спектакля. Среди пыльных масок и полок с нотами сидел Бек. Высокий, жилистый мужчина неопределенного возраста, с едва вьющимися волосами цвета копчёной меди. Один глаз прикрыт полупрозрачной линзой, второй янтарен и остр, как игла. Он грел ладони над полупрозрачной лютней, будто вытягивал из струн остатки вдохновения. Внимательно оглядев девушку, бард подмигнул:
– Кто бы ни послал тебя, явно поставил на харизму. Думает, я уступлю под взглядами очаровательных глаз?
– Уступки мне не нужны, – парировала Агата. – Только песня. В моих словах – не уговор, а правда. Горькая, как полынь.
Бек вскинул бровь, откинувшись на спинку стула.
– Тогда выкладывай. Правда – мой любимый вкус.
Она рассказала ровно столько, сколько могла себе позволить: о падении столицы, вырезанных Стужичах, наследнике-изгнаннике, живом лишь по воле полынной клятвы. Без деталей венца, без лишних имён, но достаточно, чтобы бард понял: её слова не украшены, выстраданы.
– Поэзия любит кровь, – шепнул Бек. – Но ты приносишь не кровь. Ты сама соль надреза.
Он провёл пальцами по струне, лютня зазвенела, будто втянув воздух:
Агату пронзило. Ведь за всем этим стояла не просто песня. Род Стужичей не был идеален. Они правили севером три века – мудро, но холодно, как сказочные короли из льда. Их власть держалась на договорах с духами холода, что скреплялись кровью. Последний Владетель, отец Северина, пытался сохранить трон, когда Княжна Явид подняла знамя перемен. Народ, уставший от бесконечной зимы и ледяного величия, поверил в её баллады. И дворец Стужичей пал, как замок из инея. Много лет после этого говорили: север освободился. Только вот с той «свободы» и начались исчезновения, запреты, поэты на цепях. Она это знала. Видела, как сжигали травы, как стирали имена с могильных плит. Потому и не выдала его и произнесла ту клятву, не ведая, что завязывает узел на собственной судьбе.
Венец качнулся от откровенной ноты. Бек это заметил: янтарный глаз сузился, словно считав эмоцию, как нотный ключ.
– Подходит, – кивнул он. – Но! Нужен припев-клинок. Завтра к полудню успею.
– Нужно сегодня, – возразила Агата.
Бек сверкнул пронзительным оком, кивнул:
– Хорошо, но за ускорение – вторая плата: кусок правды о тебе.
Агата сглотнула. Что отдать? Выбор оказался болезненным: ей выпала память о детском сне, где мать пела колыбельную, гладя по щеке. Мелочь, но дорогая. Только теперь, когда Бек готовился принять её плату, она поняла – слова могут обжечь не слабее огня.
– Бери, – согласилась она шёпотом.
Бек дотронулся до её лба и сон исчез, растворился, оставив лёгкую влажность под веками. Взамен он вложил ей в руки бумагу: четыре куплета о демонах власти и холоде обманутых лун.
– Поймаете ритм, когда прижмёт, – усмехнулся он. – Теперь я с вами до вечера.
Агата вернулась к портному. В мастерской пахло лавандой и зарождающейся паникой. Моммир Штык шипел, сжимая портновский циркуль:
– Дозор ищет подозрительных по мастеровым. Через пятнадцать минут будут здесь!
На столе лежали почти готовые маски-холодки: одна из ледяного шёлка-призрака, другая – матовый полумесяц в серебряно-чёрных тонах. Серебряная для Северина, чтобы приглушить кровяной иней. Тёмная Агате, чтоб скрыть глаза от линз правды.
– Надевайте. Иллюзия ещё тёплая, но держится, – велел Моммир.
Северин, примеряя, оцепенел. Между плащом и шеей материал лёг идеально. Рога растворились, как растворяются тени во взгляде слепого. Иллюзия тянула холодом, слегка щекоча кожу.
– Эффект временный. Три-четыре часа – максимум, – предупредил портной.
Агата повязала свою маску. Глаза обдало мягким теплом, словно окунулась лицом в тёплое молоко.
Снизу хлопнула дверь.
– Задний выход! – прошипел Моммир, указывая на тёмную арку.