Алексей Герасимов – Лунный Обет: Хлад и Полынь (страница 8)

С палубы казалось, что тебя втягивают в горло гигантского дракона. Каждый дом – это клык, каждый балкон – язык. Поглотит, и будь добр куковать вместе с остальными.

– Ты раньше бывал здесь? – спросила Агата, прикрывая уши от пронизывающего свиста ветра из причальных труб.

– Ребёнком, – Северин опёрся о перила: руны инея подсыхали паром. – С отцом. Тогда город ещё звучал нашим гимном.

В голосе проскользнула тоска, а венец метнулся болью в сердце Агаты. Девушка коротко коснулась его локтя: «я рядом». Неловко, но так тепло.

Высадка пошла через пристань подбрюшье «Лапоть-Хлебушки»: место, где таможенники предпочитали дремать после третьего кубка ячменного варева. Здесь собрались все, кому нужны были «упрощённые» печати на товар или паспорт. Бродяги-сва́лочники, маркита́нтки с тёплыми пирогами, ра́венские музыканты, мечтающие прорваться на верхние уровни.

Северин натянул капюшон ниже. Агата сунула под мышку суму и потянула его к боковой лестнице:

– Есть знакомый чердак. Предлагали комнату в обмен на сушёный мышеве́льник.

– Сушёный что?

– Травка такая, от судорог в пояснице. Хозяин трубач… когда слишком усердно дуется в горн, у него «су́дорожит спину», – с улыбкой объяснила она.

Скрипнула боковая дверь. В отсек ввалились трое в чёрно-синих мундирах, патруль Лиги Торговцев. Эмиссар, видно, сработал быстро. На груди у старшего медаль-линза: «слух-баллада», магический прибор, ловящий имена в толпе.

– Развеянный снегом! – злобно прошипела Агата. – Если кто выкрикнет «Стужич»…

– Тогда споём им колыбельную, – хмуро откликнулся Северин. – Держись ближе.

Патруль двигался цепочкой, заглядывая в лица. Толпа шипела, кто-то ругался: «Куда прёшь, карга!» Чья-то рука схватила лютню, чья-то чужой кошель. Сотворился идеальный хаос, но слух-баллада крутилась, как пчёлка над флейтой пастуха.

Агата прижала ладони к губам. Оглушающий свист травницы прорезал воздух «фи-юуу»; сигнал оленьим упряжкам, чтоб держались правого берега. Где-то вдалеке раздался ответный свист. Хорошо, Гро́шик-трубач услышал.

– Сюда, – потянула она Северина в тень ящичного бастиона.

Пока патруль разворачивал фонарь-линзу, они юркнули под мосток. Воды Янтарной плескались в полуметре: пахло ржавчиной и лимонником. Под настилом было тесновато; доски дрожали от тяжести телег сверху. Северин согнулся, пытаясь не задеть рогами балки, иллюзия-заслон снова мигнула, Агата ловко поправила ткань плаща.

Стук тяжёлых сапог застучал прямо над ними. Линза звякнула, будто словила искру. Кто-то рявкнул сверху: – Проверить нижний ярус!

Два луча фонарей скользнули вдоль балки. Вода отразила блики, превратив их в серебряных змеек на лицах беглецов. Северин сжался, будто ветер внутри него сорвался в шторм. Агата ощутила это, как дрожь по костям, и выдохнула:

– Полынь-матушка, укрой нас.

Воздух наполнился горечью. Не дымом, а воспоминанием о костре и защите. Фонарь наверху дрогнул, словно свеча перед чихом. Лучи затрепетали, наткнувшись на зеркало тумана. Таможенник чихнул, другой заругался:

– Тьфу, опять контрабандисты травы хоронят! – и фонари вернулись вверх.

Шаги удалились. Агата ещё полмига ждала, прежде чем выдохнуть:

– Полынь на стражу. У бабки Устины любимая пословица.

– Напомни, чтоб поблагодарил твою бабку, – прошептал Северин, приблизившись слишком близко: нос к носу, дыхание цепляет щёку. Она почувствовала жар, собственный, не его. Неловко кашлянув, отвела взгляд:

– Пойдём, пока не вернулись.

Трубач Грошик жил в верхушке голландского фронтона, надстройке, куда добирались по верёвочной лестнице, шатающейся даже в безветрии. Окошко-розетка светило тускло, впуская только самые хрупкие лучи. Сам хозяин – сухощавый мужчина, с дрожащими руками и бородкой в клочья, которые без конца прочёсывал железным гвоздём. Нос – в прожилках, щёки лоснились от мазей, голос – высокий, сорванный.

– Заходите, заходите, голубки! – лепетал он, топоча ногами в разношенных валенках. – Ох, как же вас занесло, не к весне, а к нужде, небось…

Грошик обрадовался визиту: Агата всегда приносила ему сушёный мышевельник. Не потому, что просил, просто знала, ему это надо.

Жилище – семь на шесть шагов. Косой потолок нависал, словно хотел прижать обитателей к полу. Горн посреди комнаты отливал медью, повсюду разбросаны ноты, баночки, перепачканные платки. Кровать – натянутые ремни между балками, вместо простыней старые афиши, а воздух пахнет смесью воска, оленьей кожи и неудачных репетиций.

– Две ночи и ни словечка, – сразу сторговался трубач, – а то за вами хвост тянется, слухи же, у-у!

– Две ночи, – кивнула Агата. – И я оставлю банку настойки хвоща и весь свой запас мышевельника.

– Божественный договор! – воскликнул тот. – Располагайтесь.

Пока он выскочил на кухоньку доваривать томящийся сидр, Северин опустился на край канатной кровати. Плечи мелко дрожали – последствия беготни. Агата порылась в суме, достала пластырь с лунным камнем.

– Ложись, – велела она. – Надо снять напряжение, иначе швы разойдутся.

– Я думал, ты скажешь «иначе я тебя к подушке приштопаю», – пробормотал он. – Ты в этом вся.

Он подчинился. Волосы рассы́пались по подушке, лицо бледное, но глаза смеются:

– Странно. В бою я держался лучше, чем в этих купеческих переулках.

– Боевой адреналин. Сейчас тело выставило счета. – Она осторожно расстегнула верхнюю пуговицу рубахи. Иллюзия-браслет вспыхнула, скрывая рога. Зато открылся торс: бело-серебряная кожа, обтянувшая бугры мускулов, на ключице звездой морозный узор криомантов. Агате пришлось напомнить себе, что она медик, а не девица на выданье.

– Не смотри так, – усмехнулся он. – Лёд стыдливость не знает, но кровь смущения есть.

– Я смотрю профессионально, – буркнула она, приклеивая пластырь. Лунный камень на секунду вспыхнул багрянцем, реакция на венец. Чужое тело признало её прикосновение.

Ошеломляющий жар пронзил обоих. Он шипом ушёл в сердце и там затаился пульсируя. Агата отшатнулась, чуть не упав.

– Всё в порядке? – обеспокоился Северин.

– Просто… эта связь, – с трудом выдохнула она. Внутри всё плыло.

Трубач вернулся, неся кружки и хлеб с олениной.

– Знаете новость? – зашептал он, понижая голос. – В Большом трактире завтра дуэль баллад: аристократы стычку поднимают. «Поют грехи» – кто справедливо обругает род соперника, тот победил.

Северин рывком сел: – Дом Явид участвует?

– А как же! – завёлся Грошик. – Их эмиссар лично нанял барда-вицмана. Говорят, хотят вывести на чистую воду семьи, что укрывают… как бы сказать… редкую кровь.

Он взглянул на Северина и будто подмигнул: мол, слухи-то доходят. Агата почувствовала, как наследник напрягся. Его родные в столице всё ещё могли быть живы, но любое упоминание грехов бросало тень на имя Стужичей.

– Нам нельзя на глаза, – шепнула она, – но надо узнать, что поют.

– Я пойду, – решил Северин. – В плаще и маске. Барды не смотрят под капюшон.

– Ты же едва стоишь! – возразила она.

– Тогда идём вместе, – ответил он, и в голосе был не лёд, а страх, выточенный до стали.

– Северин… – Агата недоговорила: всплеск его чувства прокатился через венец. Он не боялся разоблачения. Он боялся, что она останется одна.

– Если нас назовут, мы уже не сбежим. А если не узнаем, что поют, – споют то, чего не было, – добавил он, и в этом была логика, которую не хотелось слышать.

Трубач покачал головой: – В трактире яблоку будет негде упасть! Но если надо, у меня есть проходка на «хора» под фальшстеной. Барды там отдыхают. Можете слушать и оставаться в тени.

– Это глупо, – выдохнула она. – Только выбрались, а теперь сами лезем под лупу.

– Хуже, если лупа там, а мы – в темноте, – отозвался он. – Идти надо. Но ты не обязана.

– Обязана, – покачала она головой. – Ты мой избранник, хоть и через луну. А я травница. И дурные песни способны лечить, если знать нужный мотив.

Взгляд их встретился и шум города будто схлопнулся, оставив только две нити пульса. В этот миг она почувствовала: тот снова боится не за себя. Линия венца дрожала под кожей тонкой стальной нитью, нашёптывая: «Болеть будут оба, если одного ранят».

– Ступаем на тонкий лёд, – прошептала она.

– Но танец на нём самый красивый, – откликнулся он. Не угадал, но почувствовал.

Снаружи балкона пропела труба вызова: очередной паром прибыл. Новые люди, новые слухи. С наступающей ночью Мистраль-Янтарь превращался в пчелиный улей. У Агаты перехватило дух. Город казался ей не врагом, а огромной сценой, куда их с Северином вышвырнул сам Космос, выставив прожектор двух Лун.

– Приготовь полынный порошок, – шепнул он, – На случай, если понадобится завеса.

– А ты держи свой кинжал-ветвь под пальцами, – ответила она.

– Остается основная проблема… – пробормотал Стужич глядя вниз, на улицу полную народа, среди которого периодически мелькали шинели стражей дома Явид, – Как неприметно выбраться из этого убежища?