Алексей Герасимов – Лунный Обет: Хлад и Полынь (страница 7)

– Янтарное око, – прошептала Агата, – Бабка рассказывала: здесь тоньше всего грань между Ро́сью и Зеркальным Обрядом, где духи показывают путнику то, что он сам от себя прячет.

– Нам обходить? – Северин опёрся на посох, взгляд цеплял десятки отражений в янтаре. Их силуэты распадались, множились, срастались вновь.

– Лучше через, – решила она осмотревшись. – Вокруг селится шип-сорняк. Заденем – чесаться станем до крови.

Она ступила первой. Янтарь под ботинком был странно тёплым, упругим, как только что выстуженный воск. Перед глазами хлынули искорки, словно кто-то насыпал внутрь смолы целую Вселенную мерцающих насекомых. В отражении Агата увидела себя… но иную. Волосы распущены, на висках косы-витуньи, а глаза серебристые, без зрачков. В руках венок, сплетённый из двух лунных серпов. Девушка-отражение улыбалась, но в улыбке таилась усталость.

– Что видишь? – долетел голос Северина.

– Силу, которой пугаюсь, – честно сказала она. – А ты?

– Трон, к которому прирос льдом, – признался тихо. – И никого рядом.

Они обменялись взглядами. Венец болезненно кольнул обоих, осуждая или подталкивая друг к другу, неизвестно. На противоположном крае янтарной чаши встречала страж-рысь: огромная, с потрясающе красивыми кисточками и глазами цвета жидкого золота. Руна называла таких – «перво-кипарисовые коты». Детям Полыни положено раз в лунный цикл проверять смельчаков, зашедших в мир духов.

– Спокойно, красавица, – Агата протянула руку и склонилась. Рысям нравятся те, кто участливо смотрит снизу. – Я знаю ритуал: два шага – поклон – одно имя.

Она сделала первый шаг. В это мгновение внутри венца вспыхнула тревога. Северин это почувствовал, хотя и стоял сзади. Его сердце дёрнулось, будто считало нужным броситься вперёд и прикрыть травницу. Рысь выгнула спину, но когти не выдвинула. Девушка вторым движением достала из сумы кусочек вяленого северца́ – мясо лесного оленя, которое брали с собой в дорогу.

– Я, Агата. Иду миром. Угощение не жалкой рукой.

Зверь мотнул головой, обнюхав воздух, чуя кровь Северина. Та пахла инеем, и рыси такой аромат казался непостижимым. Тем не менее она повела носом к лакомству лизнув.

– Благодарю, – произнесла Агата, делая поклон. – Пусти меня с другом моим.

Рысь мяукнула неожиданным басом. Янтарные глаза на миг приняли оттенок Багря́ницы, потом зверь отступил, растворяясь в кустах махрового мха, за которым поблёскивали глазки десятка духов-подглядок.

– Это было… впечатляюще, – прохрипел Северин, когда рысья тень окончательно растворилась. – Мне показалось или зверь сказал: «Храни его, он хрупок»?

– Показалось, – улыбнулась она, не признавая то, что услышала тоже.

Они прошли ещё версту, и Лешве́й стал рассыпаться, словно сон пред рассветом. Туман расступился, впереди посветлело янтарным огнём. Крошечные лампы-бусины раскачивались на проводах, натянутых между столбами, и каждая лампа заключала внутри микрокристалл Багря́ницы. Это была застава Янтарной переправы, последняя точка перед столицей Мистраль-Янтарь.

Дорога превратилась в настил, где доски скреплялись светло-жёлтыми заклёпками. От дерева тянуло смолой. А ещё хлебом, мёдом и жареными семечками. Лавочки ранних торгашей уже были открыты. Над ними реяли флаги гильдии перевозчиков: на малиновом поле золотая ладья.

– Здесь нас могут узнать, – шепнула Агата, поводя взглядом по расставленным фонарям.

– Мне нужен капюшон поглубже, – кивнул Северин.

Она увязала уры́вок медвежьей шкуры на его плечи, огибая накидкой рога так, чтобы казались просто острыми сгибами шапки-обли́вня.

– Сойдёт? – спросила.

– В самый раз для блошиного рынка, – ухмыльнулся он. – Идём.

Переправа делилась на три понтона: один для людей, другой для оленей и быков-тягловико́в, третий – для грузовых телег. На стыке понтонов – будка сборщика пошлин. Перед строением привязана козочка-кассир: по двум проросшим рогам накручены медные колокольчики, которые звенели, когда козу гладят. Так, сборщики узнавали, когда клиент «поправил честь» медяком.

Агата вытащила из кармана кошель с медью, всё, что осталось от прошлой ярмарки. Три партии мёда ушли с гонцами к северным слободам, а ей досталось лишь звяканье. Денег было впритык.

– Цены повысились, – ворчала она, глядя на вывеску: «Проезд – 4 медовика за человека, 6 – за животину, 2 – пошлина за обувь холщовую».

Северин собирался что-то сказать, но браслет-заслон на запястье девушки внезапно и по-предательски заискрил. Защитная иллюзия мигнула, на миг плёнка дрогнула, в свете лампы показался почти настоящий изгиб рога над ухом Северина. Интуиция спасла ситуацию. Агата сделала шаг вперёд, врезавшись плечом в соляного торговца, буркнув: «Простите». Между телегой и будкой образовалась небольшая тень, и мигание спряталось.

– Осторожнее, травница, – шепнул Северин, чувствуя через венец её вспышку паники.

Он накрыл её плечо ладонью, будто ставя метку «моя». Сердце Агаты подпрыгнуло, как ленивый кот, которому пообещали сливки. Зайдя в будку, они наткнулись на сборщика пошлин. Пузатый дядька в жилетке, усы которого торчали, как два наточенных ветром гвоздя – и оба, похоже, служили компасом неподкупности. На шапке значок «Честен до сонного паука», гарантия гильдии.

– Соль в утро, – проворковал сборщик. – С человека – четыре, с оленя – шесть и квитанция на обувь.

– У нас два билета в одном, – тут же выдала Агата: – Муж и жена под клятвой Объятия. Льготный тариф по закону «О союзном распространении».

Сборщик нахмурился, но закон знал. Государство поощряло молодые пары, чтобы дети рождались под Луной чаще. Демография.

– Хорошо, – буркнул он. – Тогда три медяка вместо четырёх.

Агата достала деньги. Дядька написал что-то пером, выдал дощечку-ярлык. На ярлыке: «Супружеский транзит. Срок – один цикл».

– Проверят на другом берегу, – предупредил сборщик. – Но любофф – закон. Проходите.

Они двинулись к понтону. Северин откинул капюшон чуть выше глаз, чтобы не пропустить провалы между мостками. Защита браслета держалась, но серебряные искорки по ободу были белее, чем надо.

На кран-цапле, где грузили бочки мёда, хлопотал мужчина в зеркальном полушлеме, эмиссар княжны Эйлоны. Узнать его было несложно: герб паучьей розы на рукаве, поверх которого виднелся нитевидный цифер-браслет: устройство Лиги Торговцев, фиксирующее подозрительные магические всплески.

– Агата, – прошептал Северин, чувствуя буквально в ребро её тревожный толчок. – Иди ровно, не оборачивайся.

– Он заметил искры?

– Пока нет. Но браслет Лиги считывает тепло странной крови.

Они пошли чуть быстрее. Пару связывала напряжённая тишина. Багря́ница полнилась алым углём, Серебряная отзывалась холодным шёпотом: «Не дрогнете».

На полпути к парому лампы вспыхнули ярче. Цифер-браслет на запястье эмиссара щёлкнул, магия Агаты дала всплеск. Эмиссар поднял голову. Взгляд пересёк понтон и замер точно на них. Северин встретил его глазами. Время сжалось, как ледяная жилка – чуть дёрнешь, и хрустнет. Рука легла на рукоять кинжала, но бой здесь был бы безумием. Слишком много людей, слишком мало шансов.

Эмиссар сделал к ним шаг.

– Копыта Данулы! – выдохнула Агата и рванула Северина за рукав в самый плотный поток людей, ныряя между тремя бочками мёда и клеткой с гусями-мутногла́зками. Пернатое содержимое клетки возмущённо загоготало, люди шарахнулись, организованный поток начал ломаться. Эмиссар потерял на миг цель, но могло этого хватить или нет для спасения? Вон уже светится его браслет красно-жёлтым, словно тревожный фонарь.

– На паром! – рыкнул Северин, без стеснения буравя толпу.

– Билет маркёрам! – галдели матросы-перевозчики на входе.

Агата на ходу швырнула дощечку в руки контролёра. Тот поймал, ахнув, а путники тем временем соскользнули на нижнюю палубу, где пар горных котлов смешивался с запахом рыбьей чешуи. Паром качнулся. Верёвки отшвартовались. Тарелка фортуны сделала оборот: ещё секунда – и донельзя любопытный эмиссар остался на пирсе. Он махал рукой, что-то кричал, но уже было поздно. Баржа уходила, колёса вспенивали ледяную воду, а ночь вбирала голоса.

Северин обессиленно прислонился к борту. Пот катился по виску, ледяным узором возвращаясь на щёки. Агата стала рядом, их плечи коснулись. Венец сжал сердца ещё крепче, но вместо судороги пришло облегчение. Обошлось. И до столицы всего час пути.

– Пироги, значит? – выдохнул он, когда дыхание более или менее выровнялось.

– Целую корзину, – улыбнулась она устало, – и будешь их лично печь.

Он усмехнулся. Волны колотили об борт, освежая холодными брызгами. Багря́ница отражалась искрами в воде, Серебряная – блином матовым. Меж двух огней баржа шла к светящемуся городу, будто к усыпальнице из янтаря, где каждого встречают шёпотом слухов. Сзади на пирсе, эмиссар быстро записывал что-то на пергамент и отправлял дорожную сову к столице. Крючок будущей беды выпустил жало, цепляясь за судьбу беглецов. А канат парома скрипел ритмом, очень похожим на биение двух сердец под единым венцом.

***

Паром «Гусь-Перепёл» вошёл в устье Янтарной, и словно сам воздух сделался липким от смолы и людей. Небо над водой подсвечено салатово-розовым заревом, это фонари Мистраль-Янтаря облизали облака честным купеческим золотом. Город на сваях, десятки уровней до самой воды: сверху мосты-аркады, внизу лабиринт подвальных пристаней, где пахло сёмгой, смолой и чужими секретами.