Алексей Герасимов – Лунный Обет: Хлад и Полынь (страница 6)

– Руна! – прошипела Агата. – Да ты с ума сошла! Дозор же у порога!

– Так я тихо, – хихикнула шаманка, смех которой прозвучал словно движок у колёсной прялки: дзынь-дзынь-дзынь. – Дозорный твой стоит у крыльца и гадает, холодит ли ему левый сапог или правый.

Северин напрягся, рука непроизвольно легла на кинжал.

– Спокойно, княжич, – подняла ладонь Руна. – Свой я, не враг.

– Твои «свои» обычно тычут нам в бок, – буркнул он.

– Только чтобы протолкнуть вперёд, – слукавила шаманка и грациозно уселась на край стола. Длинные ноги, обутые в меховые чуни, болтались, как два маятника. Взгляд янтаря упал на Агату. – Ну, малышка, как ощущения?

– Какие? – насторожилась девушка.

– Когда венец начинает петь, – пояснила Руна. – В груди свербит? Язык заплетается солнечным зайчиком?

– Песнь слышу, – призналась Агата. – Но слов не понимаю.

– Наберёшься ещё ума. А пока упражняйся, – подмигнула шаманка. – Главное, держите дистанцию не более сорока шагов друг от друга, иначе разорвёт напрочь. И ещё: постарайтесь не врать в ближайшие сутки. Венец не жалует ложь первые семь циклов. Перещёлкает, как мышеловка.

Северин и Агата переглянулись.

– Пока справлялись, – сказал он.

– Вот и молодцы, – Руна хлопнула в ладони, раздался звук падающего льда. – А теперь новости. По тракту от Мистраль-Янтаря вышла ещё одна группа Инквизиции. Везут с собой шкалу дивинации – прибор, что унюхает род лунного льда за сто саженей. Как сработает – стянется половина полка.

– Когда нагрянут? – тихо спросила Агата.

– До утра не поспеют. Часам к трём на заставу станут.

Жар печи вдруг показался Агате клеймом: она была в ловушке с двумя ранеными (Северин, да собственное сердце) и дедушкой, который в бегстве уступал даже сонной улитке.

– Что посоветуешь? – дёрнулась она.

Руна ещё не заговорила, но Агата уже знала ответ. Лешве́й звал её с детства, шёпотом сквозняков, отражением в озере. Но, она всегда отступала. А сейчас… сейчас за её спиной лежала угроза инквизиторского клейма, а впереди дыхание Северина, спаянное с её собственным. «Если не я – то кто?» – подумала она.

– Есть тропка через Лешве́й, – Руна икнула дымком миртового табака. – Узенькая, хитрая. Для тех, кто не боится духов. Дорожка отвратительно кривая, но за утренний час уводит к Янтарному мосту. Минуете пост впереди дозора.

– Лешве́й, – повторил Северин, глядя на закрытую рану. – Стоит мне войти в Полынный мир, кровь застынет.

– Поэтому тебе понадобятся две вещи: – Руна подняла указательный палец. – Первая – твоя травница, у неё кровь теплее янтарного мёда. Вторая – флейта-ояр старого Лаврентия.

Старик, до этого изображавший спящий пень, подпрыгнул:

– Моя ояр?! Да я её внукам инеем завещал!

– Почти поверила, – кивнула Руна. – Но лучше живая внучка без флейты, чем мёртвая с ней на груди, верно?

Лаврентий подумал, побурчал, но полез под лавку и вытащил футляр. Открыл. Внутри лежала диковина: глиняная флейта, обвитая серебристыми жилами, из которых тянулись травяные корешки.

– Зачарована звуком Серебряной Луны, – пояснил дед. – Сыграешь лженоктюрн, скроешь след. Но требует плату: музыкант отдаёт одну память из сердца.

Агата взволнованно облизнула губы. Память – не то, чем разбрасываются. Но жизнь всяко дороже. Она протянула руку, коснувшись ояра. Тот дрогнул, будто узнал горячую ладонь.

– Я сыграю, – шёпотом решила она. – Если цена память, дам одну из тех, что не жалко.

– Не так всё просто, – вздохнул Лаврентий. – Ты не знаешь, какую память возьмёт луна через флейту.

– А времени выбирать нет, – вмешался Северин поднимаясь. Он покачнулся, но удержался. – Руна, снаряди нам тропу. Лаврентий, возьмите оленей, уходите к ярмарке.

Старик нахмурился:

– Я стар, но не трус: могу помочь.

– Помогли достаточно, – Северин ласково коснулся плеча летописца. – Мир ещё не готов потерять ваши истории, давайте не будем ускорять потерю.

Упрямый огонёк в глазах деда погас. Старик понимал цену слов принца. Он сунул Агате ояр, благословил перекрестьем двух пальцев, как делали книжники Ординария.

Руна хлопнула в ладоши: дверь сама распахнулась. Словно пушистый ковёр ветра в комнату ворвался аромат Полынь-за-порогом. Сладковато-горький, с намёком на обещание и угрозу. Шаман-девица словно растворилась в этом запахе призывая:

– Шевели копытами травница, и твоими тоже, князь-олень! Дорогу держать сквозь сны – дело нешуточное.

Агата быстро спрятала за пазуху сумку с травами. В карман скользнули два тонких лезвия. На правое запястье надела браслет-заслон, который всучил ей Северин. Ему самому украшение теперь без надобности, через венец иллюзия спрячет его рога, дав шанс ускользнуть.

– Готов? – спросила она, всматриваясь, как он медленно натягивает сапоги.

– Проверь мои бинты, – попросил тот тихо.

Она встала перед мужчиной, накрыв рану ладонью: горячо, пульс уверенный. Под пальцами колыхнулся их общий ритм.

– Будешь жить, – сказала она.

– Пока ты рядом, – дополнил он.

Чёртова Багря́ница в ту же секунду подсунула импульс. К щекам обоих хлынула кровь, зажигаясь румяным светом. Лунный венец внутри зазвенел стальною струной.

Руна зыркнула из дверного проёма: – О-о-о, гляжу, саморазогрев начался. Ускорьтесь, а то дозорные вашему жару устроят баньку без веника.

Агата первой шагнула во тьму двора. Снег хрустнул под сапогом; сверху нависло густое небо. Обе луны висели низко-низко, так, что, казалось, протяни руку и заденешь ладонью серебряную поверхность.

У крыльца, в первую тень, падала алебарда дозорного. Часовой стоял лицом к лесу, плечи окутаны морозным паром. Руна скользнула к нему тенью, провела пальцами по воздуху и тот мягко согнулся, будто проваливаясь в сон. Второй дозорный за углом дома даже не понял что происходит. Его рука отпустила копьё, а мозг решил, что вахта закончена.

Северин вышел, опираясь на стену. Он кивнул Руне, благодарность без слов. Та метнула в него игривый взгляд, мол: «Позаботься о моей травнице». Снег посыпался со ската крыши, словно избушка шумно выдохнула, выпуская своих детей в ночь.

Агата подняла ояр к губам. Древняя флейта была тяжёлая, как чужая тайна, и прохладная, как обещание. Травница нот не знала, Равини учили петь в дудку-пасху, но здесь управляло не знание, а сердце. Девушка закрыла глаза, растворяясь в мыслях. Под стук общего сердца, ба-бам – ба-бам, флейта ожила. Где-то в груди кольнуло, как иголкой под кожу. Всплыло лицо – мать, смеющаяся, подбрасывает красный мяч. Это было что-то забытое, старое, незначительное… но смех её вдруг стал тоньше, тусклее, как на старой записи. И исчез.

– Ну вот и плата, – шепнула она. – Всё по-честному.

Звук поднялся не мелодией, а дрожью, как пламя в стекле. Он тянулся в небо, становился полосой серебра, а потом – тишина. Но тишина иная: так поют упавшие снежинки, когда прислоняешь ухо к груде свежего снега. Мир сомлел. Лесо́вые тени сдвинулись, открывая узкий проход между соснами, где свет серебра и Багря́ницы смешивался, словно молоко с кровью. Там был Лешве́й – тёплая бесплотная мгла, где воздух пахнет костром старых сказок и полынью, переполошенной смехом.

Северин шагнул первым, чтобы перекрыть опасность. Руна захлопнула крылом иллюзию. Огонь в избушке погас. Дозорные дрыхли у крыльца и только совиный силуэт вспорхнул над крышей, проверяя, чтоб хвосты не пристали. Шаги удаляющейся пары не могли услышать человеческие уши. Их слышал только Лешвей, а его слух состоял из цветов полыни и звёздных кристаллов.

Глава 3. Лёд под янтарём

Лешве́й встретил запахом мокрой коры и далёким гулом, словно кто-то приветствовал их на языке, который понимают только растения. Полынная тропа, выгоревшая серебристым росчерком посреди подлеска, поначалу казалась обычной лесной просекой. Но, стоило ступить вторым шагом, как мир щёлкнул. Сосны вытянулись вверх. Их кроны сплелись куполом, сквозь который просачивалось лунное сияние. При этом свет шёл не из двух дисков на небе, а из стволов. Те светились, подобно стеклянным орга́нам в природной церкви. Мелкие духи-трепеетни́ки, похожие на пушистые семена одуванчика, кружились вокруг Северина с Агатой, нашёптывая непереводимое «сюда-сюда-сюда» и хихикая, если путники оступались.

– Красиво… но жутковато, – заметил Северин негромко, морщась от боли в боку.

– Как страшная сказка, но из чистого янтаря, – согласилась Агата и крепче сжала ояр.

Что-то внутри неё звенело тонким фальцетом. Девушка ощущала каждую судорогу и дрожь повреждённых мышц его тела. В ответ её плечи невольно поднимались, пытаясь перенять часть чужой боли. Ей стыдно было признать, но всё это рождало странную теплоту.

– Как твоя рана? – спросила она, выдержав паузу.

Северин проверил бинты: под пальцами тепло, но крови не прибыло.

– Ныть перестала. Будто иголки заменили на тёплую вату.

– Полынь работает, – кивнула травница и добавила, желая разбавить серьёзность: – Так что в качестве благодарности принимаю сладкие пироги и редкие амулеты.

– Амулеты есть, пироги в разработке, – отвёл взгляд, но щёки удивительно взялись лёгким румянцем, словно и́ниевая кровь отступила.

Дух-трепетник, пролетая мимо, прыснул смехом. Багря́ница на небе дрогнула: эмоция поймана. Тропа вывела их к урочищу, где земля проваливалась наподобие амфитеатра. На уступах росли огромные диски мухоморов, шляпки которых подсвечивались изнутри. В самом центре разливалось зеркало-лужа. Но зеркалом была не вода, а ровная поверхность янтаря, абсолютно гладкого, без единой трещинки.