Алексей Герасимов – Лунный Обет: Хлад и Полынь (страница 5)

Документы! Лёгкий пот проступил по спине девушки. По закону Янтарной Думы любой брак должен регистрироваться у волостной старосты, а не устно под шёпот Луны. Что же, пора играть ва-банк.

– Вчера был канун Объятия, – сказала она, вложив в голос дрожь счастья и трепета. – Мы произнесли клятву при обеих Лунах. А значит, союз нерушим даже для богов. Ваше учётное перо, увы, беспомощно перед небесной печатью.

Сигизмунт задумался. Объятие двух Лун – штука коварная: оно могло скрепить даже клятву лисы с зайцем, не то что деревенской травницы и её хворого «супруга». А спорить с волей Луны было себе дороже. Инквизиторы были свято уверены в силе Объятия. Спорить с ним – значит спорить с самими небесами. И всё же, что-то в этом парне ему не нравилось. Слишком тихий. Слишком ровное дыхание. Он медленно повернулся к писарю.

– Записать: устное клятвенное соединение в ночь Объятия… проверим у старосты.

Писарь закивал, чернила закапали на рукав.

Углы губ Сигизмунда сложились в неохотное признание:

– Поздравляю, молодая жена. Но знай: если вдруг выяснится, что муж твой не тот, кем притворяется, дело пахнет не просто штрафом, а клеймом на лоб.

– Благодарю за заботу, – выдохнула Агата. – Обязательно передам супругу, когда полегчает.

Сигизмунд повёл носом:

– Чую кровь. Свежую.

– Свинью с утра резала. В бочонке вон, – она кивнула на тёмный угол.

Писарь презрительно сморщил нос. В бочонке и правда лежала свиная шкура, смоляная, да немного крови, старый рецепт копчёной тушёнки. Мухи в северной стуже не водятся, так что запах был чистый. Инквизитор поглядел ещё раз на Северина. Тот дышал поверхностно, но без хрипа. По закону он выглядел как любой больной лесовик, а не беглый князь.

– Я оставлю двух дозорных у крыльца, – сказал Сигизмунд. – На случай если супругу понадобится церковная помощь… или повозка для трупов.

– Гостеприимству рады, – склонила голову Агата. – Но, соглядатых угощать не могу, запасы скромны.

Сигизмунд вскинул руку: дозорные с улицы отозвались коротким «да». Лай гончих уже стих, на полынь с дымом они не шли. Через минуту инспекция вышла. Дверь захлопнулась, снег под чужими сапогами скрипнул.

Тишина. Лаврентий вытер лоб рукавом: – Дочка, у тебя нервы стальные, как клинок златокованый.

Агата дрожала, но улыбнулась: – Да я почти и не волновалась. Всего-то под угрозой галер и гильотины.

Северин медленно поднялся, расправив плечи, тихий выдох – горький пар.

– Если бы не ты, – прошептал он, – быть мне в льдяной клетке.

– Если бы не я, лёд был бы не ароматизирован полынью, – постаралась она пошутить, но колени подкашивались.

Он коснулся её ладони. Нежно, осторожно. И вот снова – удар сердца, двойным эхом.

Девушка выдохнула: – Ложись. Тебе всё равно нужен покой.

– Покой? – усмехнулся он, но послушно откинулся на шкуре. – С тобой травница покой, это незнакомое слово.

Глаза мужчины закрылись. Дыхание стало ровнее. Агата присела подле, пальцы всё ещё держали браслет. Тот нагрелся, словно одобряя этот спектакль.

За стеной раздавались шаги дозорных, но они не рисковали заглядывать внутрь. «Жениху и невесте» полагалось дать первую ночь «покоя». Агата слушала двойной пульс и думала: сколько раз жизнь даст ей шансы съехать с дороги? И должна ли она сказать предложенному варианту «да» – ради странного принца с ледяной кровью в жилах?

Ответы спали, как зёрна трав на запыленном чердаке. Но семена имеют привычку всходить, стоит только на них пролиться свету двух Лун…

***

Дверь окончательно затворили, жилы дома стихли. Подобно любой честной обители, избушка имела своё сердце. Тяжёлое бревно-основа, которое вздыхало при смене ветра. Сейчас оно раздувалось тихо-тихо, будто боялось спугнуть хрупкое чудо, получеловека, вернувшегося с порога смерти.

Агата замерла у притолоки и позволила колеблющемуся свету лампы скользнуть по обстановке. Грязи инквизиторы не оставили, но воздух ещё кишел чуждым холодом. Прислушайся, услышишь отзвуки сапог. На окне, где догорала берёзовая свеча-лучина, хрупкие лунные зайчики заплетали витой узор.

Снаружи мороз крепчал. Не такой, что губы ломает, а тот, что копит силы к рассвету, дабы разом обрушиться на теплокровных. С таким морозом псари растирают хвостатым подопечным уши хмелем и толчёным перцем, чтобы не отвалились.

Агата отвесила тяжёлый вздох, прошептав: – До первого крика петуха они навострят уши. Ничего не поделать.

– Поделать что-то можно всегда, – ответил Северин негромко, потирая запястье, где пульсировал лунный браслет. – Надо только знать, чем расплачиваться.

Он сидел на оленьей шкуре, спиной к стене, словно военнопленный, который не верит в затишье. В угольных волосах влажный блеск, как будто по ним ползают крошечные светляки. Копна волос скрыла короткие рога-отростки, но Агата знала – они там. И в этом был какой-то странный уют.

– Знать-то я знаю, – вздохнула она и опёрлась на лавку. – Вопрос, кто платить станет?

Он поднял взгляд, в стальных зрачках метнулась алмазная искра: – Мы. Разве ещё кто-то числится в счёте?

Травница усмехнулась, вставая, что бы бросить горсть сухих листьев в котёл. Вода на огне ожила, выпуская аромат груши, полыни и тайги.

– Я думала, что в нашем счёте ещё две Луны да бог-провидец.

– С Лун требуют оплату не медью, а судьбами. Провидцы считают долги в чужих слезах. Так что на этот раз пусть плата будет за мной.

Слова прозвучали легко, но Агата по опыту знала: за таким спокойствием стояла боль, порезанная тонкими льдинками. Она придвинула кружку, и, пока медовый дым клокотал между ними не хуже сплетен на ярмарке, отметила, как ритм их пульса опять склеился: ба-бам, ба-бам – чуть быстрее, чем прежде. Первые сутки связь вела себя, словно строптивая кобылка: одна ошибка – и понесёт.

– Пей, – велела она. – Сначала тело. Великие дела подождут.

Северин хотел было отказать шуткой, но вместо этого бессильно выдохнул: – Воды бы… простой.

– Для наследника престола? – фыркнула она, а потом смягчилась: – Ладно. Сегодня без хмеля.

Она налила чистой, топлёной воды и подала. Он пил медленно, будто учился этому заново. Каждый глоток отзывался прохладой в её груди – тонкой, но явной.

– Чувствуешь? – спросил он полушёпотом.

– Чувствую, – призналась она. – Словно во мне колодец, а кто-то черпает. Странное дело.

– Венец, – коротко констатировал он, и пальцы невольно легли на линию шеи, где питался узел серебряно-багряных нитей. – Ночь Объятия не знает сомнения. Она берёт обязательство, как матёрая ростовщица с должника.

Агата помолчала, закрывая котёл крышкой. Внутри шипел настой, как тайна, что ещё не дозрела для слухов.

– Знаешь, что смешно? – сказала она, наконец. – У меня было три завета на жизнь: первый – не лезь за границу Лешвея без амулета; второй – не спорь с курантами церковных инквизов; третий – никогда не клянись чувством, которое не проверила. Прошли всего сутки, а два завета из трёх уже нарушены.

Северин опустил кружку. Тень улыбки качнула угол губ: – А третий?

– Третий, похоже, держит оборону прямо сейчас, – призналась девушка очень тихо.

Обоим вдруг некуда стало девать руки. Пальцы Агаты сжали деревянную кромку стола, пальцы Северина – край плаща. В тишине шарахнула невидимая молния: тонкая серебряная струна протянулась иллюзией от её груди к его. Мир заискрил.

– А ты что чувствуешь? – спросила она одними губами.

– Я? – выдохнул он. – Твоё сомнение.

– И что оно говорит?

– Ты храбра, как лосиха, что защищает телёнка, и одновременно труслива, как заяц-северянин, когда защищаешь себя.

Агата фыркнула, но глаз не опустила.

– Заметил, значит.

– Мне тоже страшно… от того, как быстро можно к тебе привязаться.

Слова повисли, как снежинки-зимородки: яркие и хрупкие. Он, кажется, не подозревал, что произнёс их вслух, так легко они сорвались. Агата почувствовала, как пол под ногами качнулся, будто избушка встала на куриные лапы и решила подвигаться, как в сказке о бабе-Яге.

– Не мог же ты напиться водой, – пролепетала она.

– Я пьян чувствами, – ответил он, смутившись собственных признаний.

Агата не знала, плакать или смеяться. Вместо этого открыла створку печи, подбросила полено и скрыла румянец в оранжевом зареве. Северин же отвернулся к окошку. И тут…

В стекле без стука возникло морда совы. Огромная, белая, с янтарными глазищами и лукавой чёрточкой клюва. Сова сделала «ухууу», будто сказав: «Привет, полюбовнички!», и ткнулась клювом в раму.

Агата ахнула подскочив. Открыла форточку. Птица бесшумно скользнула внутрь, крылья всполохнули воздух ароматом морозного перца. Воздух дрогнул, как над костром. Совиный силуэт смазался, растаял, и на его месте, словно вынырнув из пены заклинания, возникла женщина в плаще, усыпанном рунами инея. Ру́на Мане́жная, шаманка-оборотень, о которой шептались даже в Равини́. Волосы жемчужные до пояса, в них замёрзшие снежинки-руны; глаза янтарные, зрачок – горячая капля.

– Сторожку облюбовали, голубчики? – пропела она и щёлкнула пальцами. С полки слетела кружка, сама наполнилась настоем и подлетела к руке шаманки. – За здоровьице венца!