Алексей Герасимов – Лунный Обет: Хлад и Полынь (страница 4)

Глава 2. След инквизиторских сапог

Поленья в печи потрескивали весело, будто за окном царил не ноябрь, а расщедрившийся май. От жара стены бревенчатой круглу́шки, наполовину зарытой в мёрзлую землю, отдавали смолью. В сплетении этих запахов прятались и иные ноты: сухая ромашка, кислый хвощ, дерзкая капля шалфея. Обитель травницы можно было опознать даже с закрытыми глазами. Агата же знала каждую травку на ощупь: по тому, как рассыпаются сухие листочки. Она безошибочно различала сбор для вдовы или молотый чай для путника. Легко отделяла смеси от зубной боли, от трав, снимающих боль сердечную, вызванную предательством. У печи, свернувшись по-кошачьи на шкуре оленя, дремал Северин. Бледный, хоть рисуй на коже фиолетовые цветочки. Чёлка упала на лоб, скрывая основания рогов. На пульсирующем свету видно: лёд-узоры почти исчезли, явный признак работы полыни. Бинт свежий, сквозь вываренную ткань пятна тёплых кораллов крови больше не проступали.

Стоя у верстака, девушка резала сухое моча́ло, вслух повторяя рецепт:

– Полынь горькая – две горсти, зверобой – щепоть, мёд липовый – ровно ложку, чтоб не сладил чересчур, и…

– И щепотку железа, чтобы не было соблазна румяниться от похвал, – пробасил старческий голос прямо из проёма подполья.

Травница подскочила, чуть не прорезав палец. Из люка, опираясь на кочергу, выбрался дед Лаврентий, старый летописец-скиталец, решивший переночевать в подвале с закромами Агаты. На нём был тот же истрёпанный балахон, что помнил царствование троих князей, перетянутый плетёным поясом из сушёной крапивы. Космы бороды цеплялись за пуговицы, а седые брови казались двумя пушистыми полынными гусеницами. В одной руке он держал стоптанную калошу, в другой книжицу в кожаном переплёте.

– Дедушка! Ты же обещал ещё до рассвета уйти в деревню, – зашипела она.

– А рассвет у нас по какому часо́внику? – подмигнул Лаврентий. – По Багря́нице или Сере́брянице? Если по второй, у меня ещё добрых два часа.

Слова его утонули в грохоте. Северин рванулся вперёд. Сон разлетелся, как лёд под подковой. Молодой мужчина качнулся, схватившись за край стола – хваткой инстинктивной, воинской.

– Тихо-тихо, – шепнула Агата, подставляя плечо. – Тебе нельзя рвать швы.

Тот хрипло втянул воздух, глаза блестели стальной отрешённостью, но руку, предложенную девушкой, не отдёрнул.

Лаврентий пригляделся, борода его встрепенулась, как иглы морского ежа:

– Э-ге-ге, да кто это у нас здесь? Рог-короны, если я не ослеп на оба глаза?

Северин дёрнулся, натягивая капюшон глубже. Агата поспешила:

– Он… Мой… мой двоюродный… двоюродный племянник! Из снеговой округи. Всё в порядке.

Лаврентий посмотрел поверх очков:

– Двоюродный племянник, а взгляд, как у льда-царя. Будто три династии за спиной. Ладно-ладно, язык старика под обетом: что видел, за губою спрячу.

Девушка улыбнулась, но сердце билось в тревоге. Любой лишний свидетель – риск, когда по всей Ро́си ходит приказ «ловить сту́жичей живыми или мёртвыми».

– Я за водой, – сказал она, подцепляя ведро. – Лаврентий, будьте добры, подержите бурдюк над косточкой северца́. Отпаивать больного чистой водой – преступление, надо ароматизировать!

Старик добродушно хмыкнул, Агата выскочила наружу. Двор перед избушкой – украшенный зимою пятачок. Бочка с рассолом примёрзла к земле; рядом пучок полыни в инее на верёвке. Над дальними сугробами верхушки сосен раскачивались, разгоняя воронов и только снег под самым крыльцом был спасительно чист. Она поддела его ведром, растопила в железном котле на уличном кострище, подсыпав в воду пряный порошок. Будоражащий запах тут же поднялся к небу: цитрус, хвоя, канифольный дым. Любимый запах бабки Устины, приговаривавшей: «чтоб ангелы выпростали носы и занюхались».

Вернулась в избушку. Лаврентий уже диктовал Северину тост «за долгие зимы да короткие ложа». Тот, хмурый, но воспитанный, принял у девушки кружку.

– Только не торопись, – шёпотом предостерегла Агата. – Иначе под стол свалишься.

Он пригубил. Влажные губы дрогнули.

– Вкусно, – признал. – Словно горячая гроза.

– Горячая гроза, лекарство спасения, – гордо откликнулась она.

Внутреннее пространство избы выглядело почти примирённым: печка пела, дед ворчал, Северин дышал без о́тсвистов. Однако спокойствие северной избушки держалось на хрупком волосе. Из-за двери донёсся стук, глухой, властный, железный. Как будто рукоятью копья вколачивали в древесину печати. Агата застыла. Лаврентий тоже. Лишь Северин медленно вернул кружку на стул. Его глаза обратились ледяными шариками без зрачков, такова была защитная реакция крови Стужичей.

Стук повторился, на этот раз требовательнее:

– Отворяй, благочестивая! Инквизитор Сигизмунд проверяет дома лесной слободы!

«Чёрт-полынь», – мысленно выругалась Агата. Рука сама потянулась к тайнику под столом. Там хранилась огненная смесь папоротника с арбузной селитрой. Нет, взрывать инспекцию – значит подписать себе билет в адовы копи.

Северин шёпотом: – Я выберусь через подполье.

– Не успеешь, – качнула она головой. – Ход узкий, а они уже ломятся.

В глазах плеснуло понимание.

– Тогда придётся рискнуть, травница, – проговорил он и вдруг достал из-за пояса плоский, как монета, ободок-браслет. Пальцы дрожали. – Держи.

– Что это?

– Заслон. Сотни лет назад наши мастера плели таковые из лунного льда. Надень, скажи, что это подарок мужа. На пару мгновений венец иллюзия спрячет мои рога.

Агата схватила браслет, по коже пробежал холодок от магического сплава. Серебристый металлолёд обхватил запястье, затрепетал, и с тихим «дзынь» в воздухе сомкнулась зеркальная плёнка, создав слабый покров иллюзии.

– А ты? – спросила она шёпотом.

– Я лягу в углу. Они ищут рога, накину косынку на глаза, сыграю слепого дровосека. Вам разве не жалко слепых?

– Сработает только если слепой пьян, – вскинула бровь Агата.

– Я же выпил вашу грозу, помнишь? – шутливо напомнил он и отвёл взгляд. В его улыбке сверкнули кристаллики.

Девушка развернулась к двери. Лаврентий уже открывал засов. В проём ворвался морозный ветер. За порогом стояли трое. Сигизмунд Ледоус – высокий, усатый, в шлеме из льда-янтаря. На груди герб Инквизиции, перекрещённые клинок и снежинка. За церковником ледого́нчая, девица в шинели с лютым взглядом, и младший писарь в очках, из-под которых веяло едва сдерживаемым страхом.

– Приветствую, господа, – Агата вложила в голос чуть-чуть хмеля. – Травница Колыбельникова. Чем обязаны в столь ранний час?

Сигизмунд оглядел девушку с сапог до макушки. В его взгляде читалось: «А патент на траводелие есть?»

– Уже полдень по небесному указу, – сухо заметил он. – Проверяем постоялую слободу на предмет контрабанды чёрного льда и беглых криомантов. Разрешите обыск.

– Конечно, конечно, – Агата распахнула дверь шире. – Только имейте в виду: у меня на пылу три котла с кипящей смолой. Разольются – ожог гарантирован.

– Мы привыкли к синякам во служении, – надменно ответил инквизитор.

Он шагнул внутрь. Древесина пола заныла от тяжести ледяных подков. Гончая тут же направилась к углу, где стояли мешки. Писарь шарахался, нюхая воздух так, будто аромат полыни был способен его отравить.

Сигизмунд слезящимися глазами отметил Лаврентия: – Вы кто?

– Писца пастырского рога я служка, – с непереводимой хитринкой выкрутился старик.

Инквизитор прошёлся по дедушке взглядом, вроде старый и трясётся. Махнул подчинённым рукой: «Ищите дальше».

В это время охранница инквизитора уже тыкала копьём в полки, откуда травы высыпались наподобие зелёного снега.

– Осторожней! – вскинулась Агата. – Это же сухая верба-крикня. Взорвётся, если потрусить.

– Ваши сельские пугалища на нас не подействуют, – хмыкнула девушка и ткнула ещё сильнее. Пых! Из-под капсулы вылетел зелёный дымок. Вислоухая гончая отскочила, судорожно чихнув три раза.

– Говорила же, – вздохнула Агата. – Трава непредсказуема, как женские прихоти.

– Писарь! – рявкнул Сигизмунд. – Зафиксируй. Хранение опасного вещества без маркировки.

– Маркировка божья в узоре листьев, – ухмыльнулась Агата, стараясь выглядеть беззлобной. В глазах её плясали искры: она увидела, как гончая трёт глаза, а слёзы помешают углядеть что-то дальнее. Замечательно.

Сигизмунд обошёл печь, остановившись у стола. На шкуре Северин, завернувшийся в одеяло, как куколка. Капюшон нависал, закрывая голову.

– Кто это? – коротко.

Агата улыбнулась как могла слаще:

– Мой супруг, господин инквизитор. Слегка простужен.

Лёдоус улыбнулся холодно:

– Супруг, говоришь? Странное у него дыхание. И будто что-то под тканью.

Сердце ударило тревогу. Агата шагнула ближе, сжав край лунного браслета. Тот приятно щёлкнул, усиливая иллюзию.

– Это шапка-обли́вень такая, – пояснила она. – Редкий товар из северных ярмарок: держит голову в тепле. А дыхание, увы, у мужа тяжкое: переволновался, женитьба всё-таки.

– Женитьба? – прищурился Сигизмунд. – И документы брачного узла есть?