Алексей Герасимов – Лунный Обет: Хлад и Полынь (страница 3)

– И что тогда? Вернулся бы с сердцем и трон сам упадёт к ногам?

Он усмехнулся уголком губ:

– Хотя бы стал бы стану говорить с миром от своего имени, а не как изгой. Без Сердца любую мою клятву сочтут пустым хрустом.

Он замер, закрыв глаза. На бледных ресницах застыл пар. Агата порылась в суме и вытащила сердечную свечу. Крошечный цилиндр из пчелиного воска, смешанный с настоем ялифового корня – известный стимулятор кровообращения. Выдёргивая фитиль, она коснулась им наконечника кинжала Северина (единственное, что здесь грело без дров). Свеча вспыхнула мягким, тёплым светом и разбавила воздух сладким травяным ароматом.

– Плотный запах, – пробормотал Северин сквозь полузамутнённые веки.

– Ага. Хитрость моей бабки. Ялиф укутывает все иные запахи, пока свеча горит. Гончие потеряют след.

– Умна твоя бабка.

– А как ты думал? Наши старушки верхом на мётлах просто так не летают. Они на них гоняются за медведями.

Он слабо улыбнулся. Внезапно глаза приоткрылись чуть шире, взгляд задержался на её лице. Секунду они пристально смотрели друг на друга, пока огонёк свечи ловил тени и перекраивал черты: его – мраморным холодом, её – тёплым янтарём. Агата отвела взгляд первой. Странно было осознавать, что она способна смущаться, хотя ситуация, «раненый незнакомец умирает, а за спиной псы», не подразумевала романтических пауз.

Девушка вытащила руну-сугревницу, пластинку с выжженным символом «тёплое сердце», и сунула под его ребро. Слабый розовато-золотой узор растёкся по коже, будто пролитый мёд. Северин вздрогнул и глубже вдохнул.

– Держится?

– Готов спорить, – прошептал он, – так грелись и мои… люди… когда-то.

Агата зажала рвущийся с языка вопрос: «Что значит когда-то?», сосредоточившись на перевязке. Рана выглядела чудовищно: края как будто обожгли холодом, в центре – янтарный налёт. Инквизиторские клинки оставляют в тканях частицы льдохрома. Лекари называют это проклятьем зимы: всё, к чему льдохром прикасается, отторгается телом живых.

– Ладно, красавчик, – шепнула она, вооружаясь пинцетом с иглой. – Сейчас будем вытаскивать осколки зимы. Заодно проверим, насколько ты культурен. Браниться нельзя, лес обидится.

– Я буду образцом благородства, – пообещал он.

Он солгал. Когда первый осколок был изъят, из губ мужчины вырвались звуки, которые бесы, пожалуй, перевели бы как «василисковы причиндалы!» Лес затрясся. Где-то вдалеке вспорхнули вороны.

Агата криво ухмыльнулась: – Как же… Образец! Но лес – прощает. Продолжим.

Осколков оказалось девять. После каждого Северин бледнел, как лунный камень, и ругался аки подмастерье на кузне. Агата капала антисептическую настойку, накладывала свежую полынную мякоть и прошивала края раны тонкой ниткой из крапивы. Бабка Устина уверяла: «Крапива жжётся, зато шрам потом зудеть не будет».

Когда дело было закончено, девушка откинулась к стволу. Пальцы дрожали. Нотки боли, усталости, страха и… чего-то совершенно другого. Пульс Северина в венце, как начинало казаться, напоминал тонкое тиканье второго сердца в её груди.

– Держись, – прошептала она, поправляя на нём плащ. – Луны ещё не сомкнулись, а мы уже друг без друга дышать не в силах.

Он раскрыл глаза, блеск их был чище алмаза: – Ты хоть слышишь, что говоришь?

– Ага, – кивнула она. – В основном глупости, чтоб ты не заснул.

Северин тихо засмеялся. Смех был едва слышен, но мир ответил. Над их головами ветви ели встрепенулись и сбросили сухой иней. Пороша закружила вокруг, как конфетти на застенчивом празднике. Послышалось шипение, фитиль ялифовой свечи затухал. Звук гончих стих. Либо облако надёжно скрыло следы, либо патруль на другом берегу всё еще искал переправу. В любом случае нужно было уходить.

– Как самочувствие? – спросила Агата, проверяя повязки.

– Будто моё сердце расплавили и в полынье сварили, – беспристрастно констатировал Северин. – Но жар приятный.

– Значит, ты жив. Хороший диагноз.

Она поднялась, поправив за спиной колчан-травницу. Длинный кожаный тубус, где рядом с целительскими ножами сушились пучки полыни. Лес вокруг казался чужим: каждая тень дрожала, будто ждала приказа напрыгнуть. По небу пробежала алая полоса, предрассветное дыхание Багряной Луны.

– Нам надо к моей избушке, – сказала она. – Там запас сушёных трав и печь-каменка. Если останемся здесь, можем попасться.

Северин попытался подняться сам, но подвели ноги. Она протянула руку. Пальцы соприкоснулись, и, к её удивлению, не холод, а лёгкий разряд тепла пробежал от фаланг к сердцу.

– Ты горячий, – удивлённо шепнула она.

– Полынь горяча, если её правильно применить, – парировал он и улыбнулся углом губ.

Тут же его лицо снова омрачилось. Издалека донёсся протяжный зов рога, инквизиторский, теперь ближе. Металлический звук отлетал эхом по соснам, выискивая живые сердца.

– Уходим, – решительно сказала Агата, вскидывая его руку себе на плечо. – Если свалишься, потащу тебя за рога.

Он смолк, но взгляд бросил почти благодарный. В этот момент над поляной блеснула раздвоенная тень. Обе Луны пересеклись по касательной, предвкушая Объятие. Свет их скользнул по лицу Северина, и в то же мгновение в ушах Агаты прозвенело двойное… биение. Два удара, но ощущались они одним, как сдвоенный лепесток на цветке.

Девушка закашлялась: то ли от холодного воздуха, то ли от осознания, что жизнь перестала звучать в моноритме. Мир неожиданно стал дуэтом.

– Ты это слышала? – выдохнул Северин.

– Что?

– Сердце… твоё.

Она притворилась, что не поняла, и одновременно поняла слишком уж хорошо.

Олени послушно ждали, потряхивая рогами. Небо розовело. Где-то за горизонтом две Луны плавно сходились, готовые заключить мир в слово «Объятие».

– Забираемся, – скомандовала Агата. – Дорога займёт полчаса, если гончие не нагонят.

Она запрыгнула в седло. Северин, преодолевая боль, последовал примеру. Когда олени тронулись, ветви леса распахнулись, словно приглашая внутрь. То ли мир духов Рось податливей становился в такие дни, то ли им суждено было пройти именно этой тропой, но путь сам собой расчищался. Сугробы становились ниже, коряги ровнее. «Полынь ведёт», – пояснила бы бабка Устина.

И всё же каждый новый звук за спиной казался угрозой. Лист упал, сердце подпрыгнуло. Хрустнул снег, рука сама потянулась к ножу. Девушка ловила себя на тревожной мысли: она уже не отделяет собственные чувства от откликов венценосного. Слышит навязчиво, словно в голове поселилась параллельная жизнь.

– Скажи… – подал голос Северин. – Зачем спасла?

– Наследник не понимает, насколько ценны его рога? – усмехнулась она, но тут же стала серьёзней. – Знаешь, у нас, у травниц, есть зарок: «На границе света и тьмы не спрашивай, кто лежит во снегу; если дышит – согрей». Так и вышло.

Олени вышли к маленькому ущелью, где между скал пробегал парящий ручей, тёплая минеральная жила. От воды поднимался дымок; пахло серой и хвойным варевом. Опасное место: здесь любят прятаться мо́роки, духовные фантомы, заманивающие путников.

Агата потянула поводья, замедлившись. Пар стянулся клубами, превращаясь в полуобразы лиц: женщины с изломанными улыбками, старики без глаз, дети из дымных ниточек. «Только не это». Девушка поспешно достала из кармана горсть сухого чабреца и бросила в воздух. Сунула в рот щепоть, разжевала. Горько да спасительно: мороки не любят аромат «земной бедолаги».

– Что это? – хрипло спросил Северин, рассматривая испарения, которые хмурились и тонули, словно опущенные в воду угли.

– Мо́роки. Они соблазняют, показывают желаемое. Но если вкусишь, останешься с ними навеки.

– Как и с властью, – усмехнулся он, – или с силой. Или с…

Он не закончил. Но Агата поняла, что речь про чувства, про неожиданно возникшее общее сердце. Она сглотнула полынную горечь, боль мужчины тенью обрисовала её собственное ребро.

Они миновали паровую трещину, и вскоре деревья стали редеть. На холме стояла избушка – кривоватая, но стойкая, накрытая крышей из дёрна. Окно круглое, как глаз циклопа; из трубы тонкий дым. Бабка Устина оставила кочегарку горящей ещё с ночи.

– Добро пожаловать, – вздохнула Агата, – во дворец полынной королевы.

– Лучший дворец, чем можно было представить, – сказал Северин тихо.

Олени остановились и фыркнули, радуясь привалу. Девушка спрыгнула, пошла распахивать дверь. Тёплый воздух торопливо выскочил наружу, обдавая запахами печёных корнеплодов, мёда и сухих трав. Агата обернулась и увидела, как Северин, опираясь на седло, смотрит на дом, словно на чудо. В этот момент Багря́ница осветила небо особенно ярко, и отблеск лёг на лицо мужчины золотистой акварелью.

Пришло внезапное озарение, что всё только начинается. Придут инквизиторы, гончие встанут на след, две Луны сойдутся и мир Роси станет абсолютно иным. Но прямо сейчас есть раненый принц и одна упрямая травница. И полынь, которая не ошибается никогда.

– Идём, – тихо сказала она. – Внутри тепло.

Северин сделал шаг, едва не рухнув. Агата подхватила его под руку. В тот же миг что-то хрупкое и светлое дёрнулось между их ладоней, словно нить серебра. Дыхание обоих сбилось, и девушка ясно услышала внутри не только свой страх, но и отзвук чужой надежды. Издалека донёсся очередной рог, глухой и бесплотный, будто призрачный. Но внутри избушки горела лампа, а над дверью тихо потрескивала веточка полыни, отгоняя всякий моро́к.