Алексей Фреза – Блуждающий осколок (страница 6)

Он разгладил газету на колене, бережно, словно это была карта сокровищ. Печать расплылась от пота, буквы потеряли смысл, превратившись просто в серые узоры на серой бумаге.

— Ну что, братец, закурим? Эти просто так сегодня не отстанут. Скоро опять полезут. Но минут пять у нас с тобой имеется.

Большим и указательным пальцем, чёрными от земли и пороха, он щепоткой взял махорку из кисета. Горьковатый, терпкий запах смешался с запахом сырой глины и разложения. Он аккуратно высыпал жёлто-коричневую крошку на бумагу, распределил, подкрутил края, ловким движением свернул в неровный, но крепкий конус, провёл языком по шву.

Потом раздался раскат грома. Не спереди, а откуда-то сбоку. Низкий, протяжный утробный вздох, как будто земля зевнула. «Бу-у-ум». Пауза. Ещё один, чуть ближе. «Бу-у-ум».

— Вот же черти! — вскинулся Лёнька. — И докурить не дают! Берегись, братец! Их артиллерия начала!

Канонада нарастала слоями: к басовитым вздохам присоединился сухой, дробный стук полевых пушек. Он вжался в глиняную стену, пытаясь унять дрожь, охватившую всё тело. И тогда мир кончился. Свист. Сначала один, высокий, тонкий, как игла, пронзающая мозг. Потом ещё, и ещё — они сливались в один сплошной, нарастающий, невыносимый вой, который заполнял вселенную.

Это уже летело к ним.

Первый разрыв ударил впереди, метров на пятьдесят. Земля вздрогнула и подбросила его, ударив спиной о бруствер. В уши влился оглушительный грохот, за ним — град комьев глины и камней. Пахнуло гарью и едкой, сладковатой вонью тротила. Второй снаряд рванул ближе, осыпав траншею шрапнельным дождём. Третий — где-то сзади, и тогда началось.

Они рвались повсюду. Сверху, сбоку, спереди. Сплошной, бешеный рёв, в котором уже не было отдельных звуков, только одна вибрация, выбивающая душу. Земля ходила ходуном, осыпаясь, вздымаясь фонтанами чёрной грязи. Воздух стал густым, едким, им невозможно было дышать.

Он лежал, скрючившись в позе эмбриона, прикрыв голову руками. Каждый новый взрыв бил его по телу ударной волной, сотрясая внутренности. Он чувствовал, как струится по щеке что-то тёплое — из уха или из носа. В горле стоял ком панического крика, но его не было слышно даже самому.

И в этом кромешном хаосе, в этом центре землетрясения, его разум вдруг попытался сбежать. Он не думал о жизни или смерти. Он пытался вспомнить.

«Кто я? Ведь я не солдат. Точно не солдат.»

Что-то всплыло. Кольцевая лампа. Запах кофе. Чья-то рука на плече. Он не помнил чья, но помнил вес. Теплоту.

«Значит было «До». Значит, может быть «после».

Но очередной чудовищный удар, разорвавшийся прямо на бруствере, разметал все мысли. Его ослепило, оглушило, засыпало тяжёлой, удушающей массой земли. Реальностью стала только вот эта глиняная могила, этот рёв, это трясущееся тело. И чей-то далёкий, нечеловеческий вопль, донёсшийся сквозь канонаду.

«Я никто, — пронеслось в угасающем сознании, — я — траншея. Я — глина. Я — тело с оружием. Сейчас я буду убивать.»

И тогда, в самый пик ада, когда казалось, что сама планета разваливается на куски, наступила внезапная, звенящая пустота. В ушах стоял пронзительный вой, но это был уже вой тишины. Он лежал, засыпанный по грудь, не в силах пошевелиться, и смотрел в грязно-жёлтое небо, ползущее клочьями дыма.

Он не мог вспомнить своё имя. Но он запомнил одно: аромат волос. Это было всё, что у него осталось от того человека, которым он был «до».

— Они близко! Вставай, братец! Немцы уже в окопах! Никола, помоги!

Лёнька и ещё один солдат кряхтя вытаскивали его из земли.

— Приготовиться к ближнему бою! — хриплая команда унтер-офицера пролетела над траншеей.

Он судорожно схватил винтовку. Пальцы скользнули по знакомому ложу, нащупали холодный затвор. Он рискнул выглянуть из-за бруствера. Поле, ещё недавно изрытое воронками, теперь было живым. Серая, колышущаяся масса в остроконечных касках бежала, пригибаясь, падая, поднимаясь снова. Пулемёт с фланга захлебнулся, строча длинными очередями, выкашивая целые ряды, но масса не останавливалась.

— Гранаты! Готовь гранаты!

Лёнька сунул ему в руки холщовую сумку с тяжело перекатывающимися лимонками. — Знаешь?

Он не знал.

— Ну ты чудной! Чеку выдерни, сосчитай до трёх, бросай. Меньше — отбросят назад. Больше — рванёт в руках!

Его пальцы, холодные и негнущиеся, нащупали кольцо. Внезапно сверху прямо рядом с ними спрыгнули двое. Широкоплечие, в распахнутых шинелях. Глаза, дикие и выпученные, на мгновение встретились с его взглядом. В руке у немца тускло блеснула заточенным краем тяжёлая лопата-«сапёрка».

Время будто захлебнулось. Тяжёлый сапог первого отшвырнул ударом Лёньку, взмах лопатки второго рассёк лицо Николы. Он не помнил, как выдернул чеку. Просто швырнул гранату в эту сгрудившуюся на дне траншеи свалку. Не успел пригнуться. Глухой, сокрушительный хлопок ударил по ушам. Крик. Дождь из глины, густых капель и чего-то мягкого.

Он не стал ждать, пока рассеется дым, и, развернувшись, побежал по тёсному земляному тоннелю прочь. В траншее кипела схватка. Мелькали взмахи ножей и лопаток, хрипы и проклятия сливались с сухим треском пистолетных выстрелов и сдавленных земляными стенами разрывов.

Немцы лезли со всех сторон. Они прыгали в траншею, как в могилу, и тут же сшибались с обороняющимися в тесной, страшной давке. Здесь не было места для стрельбы. Здесь было место для штыка, приклада, ножа и зубов. К нему бросился один, крепкий как сейф. Лопата свистнула в воздухе. Он инстинктивно подставил винтовку. Удар пришёлся по стволу, вырвав оружие из онемевших рук.

Немец, потеряв равновесие, навалился на него всей массой. Они грохнулись в грязь. Запах чужого пота, грубого сукна, чесночного перегара. Пальцы, сильные, как тиски, вцепились ему в горло. В глазах потемнело.

И тогда его тело — не он, а именно тело, обученное в том древнем кошмаре — сработало само. Колено резко дёрнулось вверх, ударив в пах. Хватка ослабла. Его собственная рука, уже свободная, рванулась к голенищу, где за обмоткой торчала рукоять окопного ножа — тяжёлого, с широким лезвием. Он ударил под ребро, вверх, с тем самым движением, которому научил его Гуннар на стене:

«Не тычь, а бей от бедра, всаживай весь клинок».

Немец ахнул, изо рта пошла кровавая пена. Хватка окончательно разжалась. Он откатился, выдёргивая мокрый от крови нож. Его трясло. Его рвало. Но вокруг продолжался бой.

Русские, озверевшие от отчаяния и ярости, сбивали немцев в кучки, закалывали в тупиках траншеи, выгоняли обратно на бруствер под огонь пулемёта, который теперь бил прямо вдоль линии окопа.

Всё смешалось: крики на двух языках, хрипы, лязг, звук рвущейся ткани.

— В атаку! За мной, ребята! Вперёд! Ура-а-а!

Это кричал тот самый унтер, его лицо было разрезано осколком, но он встал во весь рост на бруствере, размахивая наганом.

И что-то перевернулось. Страх, сковывавший душу, вдруг превратился в яростное, слепое бешенство. Выжить теперь ему было мало. Ему хотелось отыграться за тот страх, что вжимал его в мокрое дно окопа.

Он вскочил, спотыкаясь. Взглянул на свою винтовку. Штык был согнут. Он отбросил её и сорвал с трупа немца Маузер 98. Взглянул на рваные облака над головой и присоединился к крику — беззвучному, сорвавшемуся где-то внутри.

Хватаясь за землю, полез на бруствер, туда, откуда только что пришла смерть.

Мир за пределами окопа был ещё страшнее. Сплошной свист и рёв. Его охватил ледяной ветер, смешанный с едким дымом. Перед ним расстилалось серое поле, усеянное воронками, ржавой проволокой и трупами. Снаряды рвались и спереди, и сзади — свои били по отступающим немцам, немцы пытались накрыть контратакующих.

Он побежал. Слепо, нелепо, высоко поднимая ноги в глинистой хляби. Пули щёлкали и пели в воздухе, вырывая из бегущих то одного, то другого. Он бежал, не видя ничего, кроме спины товарища впереди, и воротника его шинели, и примкнутого штыка, колеблющегося, как стрелка компаса, указывающего только в одну сторону — на врага.

Они налетели на следующую немецкую траншею, ещё полную смятения. Здесь бой вспыхнул с новой силой. Замерев на мгновение на бруствере, он метнул винтовку, как копьё, прыгнул вниз, вырвал из рук пронзённого её штыком бойца небольшой топорик и тут же перебил им колено бросившегося к нему огромного орущего ганса. Развернулся и... наткнулся взглядом на молодого, почти мальчишку-немца, который плакал, прижавшись к стенке.

Их глаза встретились. В зрачках парня был чистый, животный ужас. Он занёс топорик, и не смог опустить. Застыл. А потом сбоку — мелькнуло. Солдат, старый, седой, с железным крестом на груди, выбил топорик, увернулся от его руки с ножом. Дальше — удар приклада в переносицу. Темнота.

Глава 4

Аня сидела в своей крошечной квартире на седьмом уровне нижнего сектора. За окном моргала реклама — синее, фиолетовое, снова синее. В дешёвую систему рекуперации заползал кислый дух вентиляционных шахт и далёкий гул маглевов, проносящихся по эстакадам наверху.

Двадцать два года. Одногруппницы из универа давно перебрались на верхние уровни. У Лизы уже два чипа, у Ники последняя модель «Когнитива» прямо в висок, светится сквозь кожу синим, когда она «творит» или волнуется. В корпоративных профилях они выкладывают сториз с переговоров, с яхт, с открытий новых филиалов.