Алексей Фреза – Блуждающий осколок (страница 5)
Дым его сигареты смешивался с паром из вентиляции подземки. Пар действительно был необычно холодным.
Беспилотник «Elysium-9» подплыл к тротуару беззвучно, будто скользнул сквозь реальность. Слишком плавно для машин с дешёвыми антигравами. Его кузов, отражая свечение улиц, мерцал, как заблокированный экран: то глянцево чёрным, то вдруг проступал матовой белизной медицинского фургона. На секунду Андрею показалось, что в салоне мелькают силуэты в защитных костюмах.
Дверь открылась с искусственно-вежливым шипением, и салон встретил психолога слишком идеальной тишиной — даже шум мегаполиса снаружи притих, будто машина уже отделила его от мира. На дисплее всплыло сообщение:
«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДОКТОР. ВАШ МАРШРУТ: NEURALINK TOWER. ВРЕМЯ В ПУТИ: 29 МИНУТ. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОДТВЕРДИТЬ СВОЙ ИДЕНТИФИКАЦИОННЫЙ ЧИП.»
Присаживаясь, Воронов почувствовал, что кожа сиденья на мгновение стала липкой, как будто до него здесь сидел кто-то, кто истекал потом от ужаса. Андрей неприязненно поморщился, и когда такси тронулось — в зеркале заднего вида, ровно на секунду, отразилась не улица, а пустая лаборатория с рядами нейрошлемов. Один из них всё ещё дымился.
Глава 3
Он открыл глаза, и мир ударил в него сразу всем: вонью горящей смолы, дерьма, крови, мокрой шерсти и железа. Грохот стоял такой, что ныли зубы. Под ним была не земля, а каша из грязи, соломы и чьих-то внутренностей. Тело ломило, будто его топтали конями. Он попытался пошевелиться — и застонал. Всё было чужое: разбитые ладони в мозолях, грубая холщовая рубаха, прилипшая к спине от пота и сырости; какая-то тяжёлая накидка из стальных колец и пластин поверх неё; промокшие насквозь портки.
Он зашевелился — и тут же получил сапогом в бок.
— Поднимайся, малахольный! — рявкнуло над ним. — Или сдохнешь лёжа!
Голос был хриплый, будто человек всю жизнь только и делал, что орал. Руки чужие и будто железные, схватили его за ворот кольчужной рубахи и рывком поставили на ноги. Перед глазами качнулся шлем с рогатой личиной, под ним — глаза цвета мокрой глины.
— Ты кто? — выдавил он. Голос был не его. Гортанный, с чужим акцентом.
— Кто? — изумился тот. — Щит бери, олух, или кишки тебе выпустят через минуту.
Щит валялся рядом, тяжёлый, как крышка люка. Он схватил его инстинктивно — потому что в этот момент на него уже летел кто-то в красном, с топором. Топор рубанул по щиту, рука онемела до плеча. Он заорал, не понимая, что орёт, и ткнул вперёд тем, что оказалось в правой руке: коротким, широким мечом. Лезвие вошло под ребро. Горячее, мокрое, живое.
Человек в красном выдохнул ему в лицо чесноком и упал на лезвие, распахнув рану. Из неё, исходя паром, нехотя выползли розовые кольца кишок.
Он стоял, глядя на труп, и не мог пошевелиться. Внутри тяжело провернулся комок тошноты. Это не сон. Это боль, вонь, вкус железа во рту.
— Не стой столбом, баламошек! — тот же голос, теперь уже за спиной. — Ноги шире, щит выше! Вот так, локоть не выворачивай, а то руку отсекут!
Вокруг бушевала сеча. Люди в красных рубахах под стальными нагрудниками рубились с мужиками в широких полосатых штанах и меховых накидках. Один из «меховых» толкнул его плечом, пробегая вперёд. Сзади поддавливали рваным строем такие же воины с мечами и секирами в руках. Он побежал. Не потому что хотел. Потому что толпа несла вперёд, как щепку в половодье.
Стена была близко — серая, в копоти, с пробоинами от тарана. Лестницы поднимались к зубцам, по ним лезли люди, падали, цеплялись снова. Он оказался у одной из лестниц. Кто-то толкнул в спину — лезь. Подниматься было страшно. Руки дрожали. На полпути сверху полилась смола — обжигающая, вонючая. Он заорал и сорвался. Грохнулся на кучу из тел. Кто-то под ним неподвижно смотрел в небо мёртвыми глазами, кто-то шевелился и слабо стонал.
Рядом возник человек в кольчуге, схватил его за шиворот:
— Дыши носом, щенок! Смола — это цветочки. Главное — по сторонам смотри!
Это был тот же, с глиняными глазами. Теперь он видел его лучше: лицо в саже, шрам через губу, зубы выбиты спереди. Звали, кажется, Гуннар. Или нет. Имя всплывало и ускользало.
— Давай наверх, парень! Здесь внизу точно сдохнем! Он снова пополз, цепляясь за скользкие от крови перекладины. Рядом то и дело что-то коротко и злобно свистело. Тот, кто лез перед ним, сверзился вниз — древко с грязным оперением торчало из-под мышки.
На стене их встретили. Копьями, камнями, клинками. Гуннар рубил, как мясник. Он повторял за ним — неуклюже, но повторял. Щит вперёд, меч коротко, в живот или в шею. Главное — не замахиваться широко, иначе открываешься. Он учился на крови. Своей и чужой. Силы кончались. Вот чей-то удар снёс в сторону щит. Он едва увернулся от следующего, но меч врезал по касательной по шлему, стальная шапка слетела с головы.
Он увидел несущегося на него «красного» с занесённым копьём. Упал на спину, пропуская, вскинул меч. Вопль чужой боли полоснул по ушам.
«Так тебе!»
Он вскочил на ноги, и его тут вновь снесли наземь. Теперь уже своя близкая боль полоснула, хлёстко и оглушающе по сознанию. Он понял — его ранили. Не сильно — клинок скользнул по бедру, разрезав мясо. Он упал на колени, слепо размахивая перед собой мечом. Кровь текла горячими толчками.
Гуннар схватил его за волосы:
— Жив? Перетяни быстро! Вот так, ремень выше раны, затяни до хруста. Не ной, потом спасибо скажешь.
Он затянул. Боль была такой, что потемнело в глазах. Но встал. Вырвал из чьих-то мёртвых рук изрубленный щит. И пошёл дальше. Потому что стоять — значило умереть.
Широкая спина наставника мелькала впереди, словно корма драккара, прокладывая путь по боевому ходу крепостной стены. Щит в руке вздрагивал, принимая в себя стрелу за стрелой.
Вдруг Гуннар словно споткнулся. Широкий замах боевого топора сбросил со стены ещё одного защитника, и лишь потом он презрительно взглянул на стрелу, торчащую из своего бедра. Обломил с коротким треском мешавшую двигаться деревяшку и взревел, оглянувшись на своих:
— Вперёд!
Они взяли стену. Потом башню. Потом он уже не помнил, где он и кто рядом. Только рубил, колол, пинал. Рядом падали свои и чужие. Кто-то из своих, безымянный, с пробитым горлом, хрипел и тянул к нему руки. Он опустился на колени, не зная, что делать.
Гуннар остановился рядом, тяжело дыша:
— Давить надо. Вот сюда, под челюсть. И не смотреть в глаза. Не успеешь — сам сдохнешь.
Он давил. Пальцы скользили в крови. Человек затих. Он тоже замер и посмотрел на свои руки, не понимая, кто он и что делает здесь. В голове возникли слова... Непонятные, какие-то далёкие, знакомые... термины: консольная балка, ригель, силовой расчёт... Что это за слова, откуда он их знает? И почему он убивает людей руками?
Потом его ударили сзади. Тяжёлым и острым. Мир взорвался белым, и он упал в темноту.
*****
Второй раз он пришёл в себя от взрыва.
Неровная поверхность под ним подпрыгнула, будто живая. В ушах звенело. Он распахнул глаза. Вокруг — взрытая земля, воронки, колючая проволока, трупы в серо-зелёном. Над головой что-то проносилось, разноголосо и злобно визжа.
Он не знал, что, но было ясно, что это носилась смерть. Железная, быстрая. Он лежал в глубокой траншее, уткнувшись лицом в глину. Рядом кто-то кашлял кровью. Кто-то, зажмурив глаза, шептал какие-то слова. Наверное, это была молитва
— Новенький? — голос был спокойный, почти ленивый. — Вставай, а то зароют прямо тут.
Он поднял голову. Перед ним стоял солдат. Лицо молодое, но глаза будто другого человека. И как будто знакомые. Каска набекрень, через плечо на ремне — странное короткое копьё. В руках — гранёная железная болванка, размером с большой лимон.
— Я — начал он и осёкся. Голос был опять чужой. Хриплый, со странным акцентом. — Потом, — солдат сдёрнул с плеча копьё, протянул ему. — Держи винтовку. Сейчас, после пушек, они наверняка в атаку пойдут. Будем отбиваться. Стрелять-то умеешь? Он нервно сглотнул.
— Чему-то ж тебя учили, помнишь? Прицел на двести. Не дёргай, а то смажет.
Он взял винтовку. Руки словно вспомнили. Хотя не должны были. Он никогда не держал
«Ты ж никогда не держал в руках ничего страшнее перфоратора.»
Немцы пошли в атаку. Мышино-серые шинели, каски с коническим шипом на навершии, крики «Hurrah!». Солдат рядом — звали, кажется, Лёнька — толкнул его в плечо:
— Ложись! Огонь по команде!
Он лёг. Пальцы сами нашли затвор. Передёрнул, досылая патрон. Первый выстрел — мимо. Второй — в ногу бегущему. Тот упал, закричал. Третий — в грудь. Человек бежал ещё два шага и рухнул.
Длиннющая траншея встречала врага переливчатым лаем ружейных залпов. Немцев было много, они бежали, немного пригнувшись и дерзко стреляли в ответ. Слева раздался крик, одного из солдат отбросило от бруствера, стальная каска слетела с головы, ударилась о стену траншеи и подкатилась к его ногам. Почти в середине каски зияла аккуратная дырка.
— Держись, ребята! Бей точнее! Не пускай немца!
Винтовка сильно била в плечо, но не яростно, как те удары, когда он был с Гуннаром, а беззлобно. Он чувствовал: она — товарищ.
— Хорошо, — одобрил Лёнька, — ещё немного, и повернут оглобли!
Немецкие цепи рассеялись и отступили. Лёнька с улыбкой откинулся к стене, расстегнул грудной карман гимнастёрки, порылся и вытащил нечто бесформенное и мягкое — кисет из подозрительной кожи. Потом другой рукой полез за пазуху, к самому сердцу, и извлёк смятый, пожелтевший треугольник газетного листа.