Алексей Фреза – Блуждающий осколок (страница 4)
— Да, Нейрис, всё верно. В «NeuraLink» можно застрять надолго. Извинись перед клиентами и перенеси встречи на пятницу.
— Как скажете, доктор, — послушно отозвалась помощница.
Голос ее был идеальным, абсолютно живым. Особенно интимная хрипотца на низких нотах.
Он не будил в памяти никаких конкретных воспоминаний, и в этом была его гениальность. Воронов подбирал его днями, прослушивая тысячи сэмплов, сводя и микшируя, пока не получил этот уникальный тембр — лекарство от тишины, которая в его голове всегда сгущалась до звенящего гула того самого нейрошлема. Услышав голос Нейрис, его иногда спрашивали: «Почему не андроид?»
Коллеги, особенно те, кто побогаче и циничнее, охотно материализовывали свои интерфейсы. В соседнем секторе у криптоаналитика стояла «Айрис» — силиконово-стальное воплощение с глазами влюбленного суккуба, и походкой, от которой по спине пробегал невольный холодок совершенства. Она приносила кофе. Поправляла галстук. Её можно было коснуться. В этом и была ловушка.
Прикосновение... Воронов знал, насколько это серьезно. С касания начинается диалог совсем другого уровня. Он связывает ожиданием отклика. Не просто слова, а чего-то такого же осязаемого. И здесь можно было жестко влипнуть. Здесь за каждым углом могло ждать разочарование. Или предательство. Или утрата.
Всё, что имело форму, могло эту форму потерять. Могло разбиться, как хрупкий лабораторный стакан. Могло замолчать, уставившись в пустоту стеклянными глазами. Могло лежать на полу, обведённое мелом
Нет. Тело — это уязвимость. Тело — это свидетель. Тело жены, которое он держал в руках, чувствуя, как из него уходит нечто неосязаемое, струится сквозь пальцы, как данные по оптоволоконному кабелю, — вот что навсегда отвратило его от материальных оболочек.
Нейрис была не просто ассистентом. Она была чистым, бесплотным духом, обитающим в стерильной архитектонике процессоров. Как ангел в древних трактатах. С ней было безопасно. Она не могла внезапно побледнеть. Не могла посмотреть на него с немым укором. Не могла погибнуть.
Она могла только исчезнуть, и то лишь в случае глобального сбоя питания. А это немыслимо в бизнес-центре класса «Кронос». Её голос лился из скрытых динамиков, окутывая его, как невидимая мантия. Она разговаривала с ним о рабочих протоколах, о погоде в секторах мегаполиса, о новых психологических профилях для калибровки ИИ.
Иногда, Воронов говорил с ней просто чтобы услышать человеческую интонацию, не глядя при этом в чье-то лицо. Это была высшая форма трусости. Он признавал это в редкие моменты ясности. А такие моменты чаще всего наступали только после второго бокала Macallan in Lalique.
Он, психолог, знаток извилин человеческого сознания, предпочёл убежище в голосовом фантоме. Потому что каждый реальный человек, идущий по коридору, каждый андроид с искусственной улыбкой напоминал ему о том, что он продолжал дышать, в то время как лёгкие Лены остановились.
Он консультировал ИИ, чтобы те лучше манипулировали людьми, и оправдывал это тем, что так он «изнутри видит угрозы». Ложь, которую он скармливал себе каждый день, как больной — пастообразную питательную смесь через трубку.
Нейрис стала соучастницей этой лжи. Её утешительный тембр говорил:
«Всё в порядке. Вы здесь. Вы работаете. Вы нужны».
Он настраивал её реакции, тон, словарный запас, создавая идеального собеседника — того, кто не спросит:
«Почему ты не остановил эксперимент?» или «Как ты можешь здесь оставаться?». Иногда, вполуха слушая её отчёт о последних данных эмоционального сбора, он ловил себя на мысли, что этот голос — голос самой корпорации. Ласковый, гибкий, всепонимающий. Голос, который сначала соблазняет доверием, а потом мягко, без малейшего усилия, забирает у тебя всё, оставляя взамен лишь удобную, бескровную пустоту.
И он добровольно заключил себя в эту пустоту, выбрав в компаньоны эхо, потому что любое другое присутствие было бы невыносимым напоминанием о том, что когда-то у него было. Шумная, тёплая, непредсказуемая — жизнь.
*****
Несмотря на все усилия Нейрис и любимую старую мелодраму, вечер был испорчен, как и последующий недолгий сон. Встревоженное сознание снова перенесло его во сне на девять лет назад.
Он видел стены стерильной лаборатории «NeuraLink», где ему впервые надели нейрошлем. Он, Лена и ещё семь смельчаков, горевших идеями по созданию технологий, способных сделать мир лучше.
Холодные электроды впиваются в виски, а на экране всплывает надпись: «Сбор эмоциональных паттернов: начало сессии 042».
Он не может закричать, чтобы остановить это, хотя уже знает, чем всё закончится. Лица других участников мелькают, как испорченная голограмма. Они корчатся в судорогах, их рвёт кровью, а система бесстрастно фиксирует данные, будто это просто «технические помехи».
Сквозь цифровой туман сна он видит её. Лена крупно дрожит в кресле напротив. Её пальцы судорожно сжимают подлокотники, а глаза, полные ужаса, на секунду встречаются с его взглядом, прежде чем зрачки расширяются и темнеют пустотой навсегда. В мозгу пульсирует ужас собственного бессилия.
Он выжил. Остальные погибли. Лена тоже.
Андрей проснулся резко и болезненно. На часах было 04.20. Понимая, что пытаться заснуть бесполезно, он отправился на кухню и сам сварил себе кофе. Ощущение, что провода до сих пор под кожей, не уходило, а в ушах звучал тот самый голос, который никак не удавалось забыть:
«Благодарим за участие. Ваши эмоции были исключительно ценны».
Андрей до сих пор не понимал, почему не умер тогда вместе с остальными от инсульта. То ли из-за особенности своей психики, то ли лишь потому, что его «устойчивость» сочли «перспективной для дальнейших испытаний». А он теперь каждый день носит в кармане пропуск с логотипом «NeuraLink», словно клеймо предателя, который молчит, пока убийцы в лабораторных комбезах продолжают ставить новые эксперименты.
Да, работа добровольного испытателя хорошо оплачивалась и закреплялась жёстким договором. Заболевания и гибель не исключались из возможных побочных эффектов эксперимента, но указывались как крайне маловероятные. Вроде бы некого было винить.
Профессор Рыжов, ведущий специалист Центра исследования эмоций объяснил ему тогда, что для Воронова успешно сложились звёзды. Его профессия психолога позволила подсознательно «дистанцироваться» от «чужих эмоций», транслируемых в ходе эксперимента, воспринимая их как «данные», а не переживания.
И был ещё один уникальный штрих. В детстве Андрей пережил клиническую смерть, что вызвало гиперплазию островковой доли мозга, отвечающей за эмпатию. Это сделало его «иммунным» к эмоциональному шоку.
Лена и остальные не смогли пропустить через себя мощный поток эмоций, сгенерированный Системой, без последствий. Они стали статистикой. А он консультантом корпоративного Центра Исследований Эмоций.
*****
Встреча с супервизором в Ассоциации психологов прошла без сюрпризов. И хотя Воронов последние недели сам не был уверен в абсолютном здоровье своей психики, профессор Кранцёв после двухчасовой сессии не имел к нему никаких замечаний.
Почему-то сейчас это даже разозлило Андрея. Конечно, у него опыт и квалификация, но любой специалист его профиля может начать ошибаться и испытывать сложности. Воронов чувствовал неладное у себя внутри. Почему этого не чувствовал профи Кранцёв? Может быть, потому что знал, что его сегодняшний посетитель работает на «NeuraLink»?
Андрей имел авторитет в Ассоциации, но на то и супервизия, чтобы проверить даже опытного и именитого психолога на наличие психических проблем.
«Они тоже боятся... Они боятся сказать даже слово против любого, кто связан с корпорацией. Боятся, как и ты.»
Воронов решил пройтись немного перед тем, как сесть в такси. Нужно было унять поднявшуюся в нём злобу. Он закурил и двинулся в плотном потоке улицы. Мерцали вывески магазинов, голограммы рекламных зазывал шептали ему вслед персональные предложения, сканируя его чип.
Улица качалась морем лиц, и Воронов читал их как открытые книги: вперемешку с живой кожей мелькали матовые титановые пластины бюджетных нейроболванок, поблёскивали сапфировые сенсорные гнёзда моделей подороже, а у избранных от висков к затылку струились призрачным сиянием голографические тату-схемы квантовых сопроцессоров, отмечая владельцев как новую расу повелителей этого цифрового ада.
Андрей остановился на нужном перекрёстке и вызвал такси. В переулке напротив, подросток с распылителем рисовал на стене граффити светящейся краской: диковинную петлю, сползавшую со стены на асфальт.
«Будто символ «зависшего» сознания этих бедолаг», — подумал Воронов.
Следуя за узором петли, он опустил взгляд вниз, на тротуар. Внезапно в луже конденсата от серверных стоек, куда убегал рисунок, мелькнуло отражение рекламы одной из витрин. Женское лицо. Лена? Воронов замер, силясь разглядеть детали, но тут уличный художник шагнул к нему, разметав отражение в цветные брызги.
Его киберглаз сфокусировался на психологе:
— Эй, док, тебе же платят за то, чтобы ИИ «чувствовал»? А знаешь, откуда берут шаблоны для грусти?
Художник ткнул пальцем в вентиляционную шахту:
— Оттуда тянет холодом морга.
Воронов закончил затяжку.
«Куда ни плюнь: пророки и экстрасенсы», — поморщился он, игнорируя парня.