Алексей Фирсов – Черная бархотка (страница 8)

Париж встретил их жестоким февральским морозом. Они выбрались через ржавую решетку сточного коллектора где-то в районе полуразрушенного аббатства Сен-Жермен-де-Пре. Гастон вытолкнул Изабель на поверхность, а затем с глухим рыком подтянулся сам.

Воздух снаружи казался кристально чистым по сравнению с затхлостью катакомб. Он обжигал легкие колючим льдом. Ночь была безлунной, затянутой тяжелыми, свинцовыми тучами. Город спал тревожным сном хищника, переваривающего дневную порцию крови.

Гастон огляделся. На нем были украденные лохмотья санкюлота — грубая куртка-карманьола, деревянные сабо на босу ногу и надвинутый на самые брови фригийский колпак. Изабель была закутана в его старый плащ, поверх которого он набросил вонючее солдатское одеяло, чтобы скрыть ее фигуру и лицо. Внешне они ничем не отличались от тысяч бездомных бродяг, наводнивших столицу.

— Держись за мою спину, — шепнул Гастон, сжимая в кармане куртки рукоять спрятанной сабли . — Мы пройдем по набережной до заставы. Я знаю там одного сержанта, он берет взятки полновесным золотом. К утру будем за пределами города.

Изабель кивнула. Она шла за ним след в след, не опуская головы. Впервые за долгое время страх не парализовал ее. Внизу живота, там, где еще пульсировало эхо их близости, горел горячий, тугой комок энергии. Ладанка Гастона отдала ей все, что могла, запечатав рану. Бархотка на шее была сухой.

Они миновали две темные улицы, скользя по обледенелой брусчатке, прижимаясь к глухим стенам домов. До спасительной набережной оставалось всего несколько сотен ярдов, когда из-за угла, освещенного тусклым масляным фонарем, вынырнула группа людей.

Их было шестеро. Патруль Национальной гвардии в сопровождении двух комиссаров секции в высоких шляпах с трехцветными кокардами. Они были пьяны, агрессивны и явно искали, на ком сорвать злость после ночного дежурства.

Гастон инстинктивно задвинул Изабель за свою широкую спину и ссутулился, имитируя походку измученного пролетария.

— Эй, гражданин! — хрипло окликнул один из гвардейцев, вскидывая мушкет. — Куда прешься посреди ночи? А ну стой!

Гастон остановился, опустив голову.

— Идем в богадельню Святого Роха, граждане, — просипел он нарочито грубым, просторечным акцентом. — Моя баба заболела лихорадкой, ищем лекаря.

Патрульные подошли ближе. Вонь сивухи и немытых тел ударила в нос. Один из комиссаров, щуплый человек с оспяным лицом, поднял фонарь, освещая фигуру Гастона.

— Лихорадкой? — комиссар принюхался. — А почему от тебя пахнет так, будто ты вылез из могилы?

Гастон молчал. Его мышцы, закаленные годами спецназа в будущем и месяцами выживания в прошлом, сжались, как стальные пружины. Он просчитывал дистанцию. До гвардейца с мушкетом — два шага. До комиссара — шаг.

И тут случилось непредвиденное. Резкий порыв ледяного ветра сорвал с головы Гастона красный колпак, открыв его лицо в желтом свете фонаря.

Один из гвардейцев, высокий малый со шрамом через губу, внезапно побледнел. Он служил в оцеплении на площади Революции.

— Капитан? — выдохнул он, не веря своим глазам. — Гражданин комиссар... это же Леруа! Капитан Леруа, на которого вчера выдал ордер Шометт! Он изменник!

— Беги! — рявкнул Гастон, не оборачиваясь к Изабель.

Это был животный, первобытный рык. Гастон не стал тратить время на слова. Он ударил первым. Прямой, сокрушительный удар кулаком в кадык гвардейцу со шрамом. Послышался влажный хруст ломающегося хряща, солдат рухнул на брусчатку, задыхаясь и булькая кровью.

В ту же секунду Гастон выхватил из-под куртки саблю.

Началась свалка. Это не было благородным фехтованием в стиле мушкетеров. Это была грязная, жестокая уличная бойня на скользком льду. Гастон полоснул клинком по лицу второго гвардейца, превратив его крик в булькающий визг. Третий ударил Гастона прикладом в плечо — боль пронзила тело, но капитан лишь оскалился, перехватил мушкет за ствол и с силой вбил эфес своей сабли прямо в зубы нападавшему.

— Держите его! Стреляйте! — визжал оспяной комиссар, отступая в темноту.

Грянул выстрел. Пуля чиркнула Гастона по ребрам, разрывая сукно и обжигая кожу огнем. Он пошатнулся, поскользнувшись на кровавой слякоти. В этот момент оставшиеся трое навалились на него разом, давя массой. Чей-то сапог тяжело ударил его под дых. Сабля выскользнула из окровавленных пальцев.

Гастон упал на колени, но продолжал отбиваться кулаками, ломая кому-то челюсть. Он краем глаза искал в темноте фигуру в плаще.

Изабель стояла в тени арки, в десяти шагах от побоища. Она не убежала. Ее глаза были широко распахнуты, руки судорожно сжимали края одеяла.

*«Уходи, дура! Уходи!»* — кричали глаза Гастона, когда чьи-то руки безжалостно заломили его руки за спину.

Если они схватят ее, они сорвут бархотку. Они увидят шрам. Ее не просто казнят — ее разорвут на куски как исчадие ада, или она сама умрет от разрыва сердца прямо здесь, на грязном снегу.

Собрав последние силы, Гастон издал дикий, провоцирующий рев, плюнув кровью прямо в лицо комиссару, который подошел к нему с веревкой.

— Свиньи республиканские! — заорал он, привлекая к себе всё их внимание, каждую каплю их ярости. — Вы все сдохнете на своей же гильотине!

Уловка сработала. Разъяренный комиссар с размаху ударил его рукоятью пистолета по голове. Мир взорвался красными искрами, а затем погрузился в вязкую, гудящую темноту. Гастон рухнул лицом на обледенелую брусчатку. Последним, что он услышал перед тем, как потерять сознание, был скрип снега. Кто-то убегал в темноту переулка.

глава четырнадцатая

Глава14. Рождение валькирии

Изабель бежала так, как никогда в жизни. Ее ноги, обутые в тонкие кожаные туфли поверх которых были намотаны тряпки, скользили по льду, но она не падала. Она ныряла в проходные дворы, перелезала через низкие заборы, пряталась за бочками с промерзшей дождевой водой, когда вдали слышались шаги патрулей.

Она остановилась только тогда, когда легкие начали гореть огнем, а ноги подкосились от усталости. Изабель рухнула на колени в каком-то глухом, темном тупике, пропахшем мочой и гнилой капустой.

Она осталась одна. В самом центре обезумевшего, жаждущего крови города.

Тишина тупика обрушилась на нее тяжелым прессом. И вместе с этой тишиной из самых темных уголков ее подсознания начали выползать знакомые демоны. Ледяной ветер коснулся ее шеи. Воображение услужливо подсунуло скрип несмазанных пазов гильотины.

«Он мертв... или скоро будет мертв...» — прошептал ей на ухо голос из катакомб.

«Лезвие снова падает, Изабель. Оно ждет тебя».

Она начала задыхаться. Ее руки по старой, парализующей привычке метнулись к горлу. Пальцы впились в черную бархотку, ожидая почувствовать под ней липкую, теплую влагу свежей крови, ожидая ощутить, как шов расходится, и голова скатывается с плеч.

Но бархотка была сухой.

Изабель замерла. Она надавила на шрам сквозь ткань. Боли не было. Только тугое, плотное срастание плоти.

Она опустила руки на свой живот. Там, внутри, всё еще сохранялось тепло Гастона. Тяжелое, первобытное, мужское тепло, которое он вколотил в нее на алтаре мертвых. Он отдал ей свою силу не для того, чтобы она сдохла от страха в грязной парижской подворотне. Он закрыл ее своей спиной, принял на себя удары прикладов, чтобы она могла дышать.

В этот момент в сознании Изабель произошел колоссальный, тектонический сдвиг.

Образ сломленной, обреченной аристократки, покорно жующей тюремный хлеб, рассыпался в прах. Магия ее брата вернула к жизни тело, но только Гастон своей яростной, жертвенной любовью смог воскресить ее душу.

Если раньше она была пустым сосудом, наполненным страхом Смерти, то теперь этот сосуд до краев наполнился концентрированной волей к Жизни. И эта воля требовала действий.

Изабель медленно поднялась с колен. Она сбросила с плеч вонючее солдатское одеяло, оставив его лежать на снегу как символ своей прошлой слабости. На ней остался только плотный плащ Гастона, пахнущий его потом и табаком. Она плотнее закуталась в него, вдыхая этот запах как самый мощный стимулятор.

Она не была больше пассивной жертвой. В ее жилах текла кровь древнего рода де Монфоров, людей, которые сотни лет назад шли в крестовые походы и плели смертельные интриги при дворах королей. А еще — в ней текла бешеная энергетика солдата из двадцать первого века.

— Вы не получите его, — произнесла она вслух. Ее шелестящий голос, прежде похожий на шепот призрака, сейчас прозвучал низко, твердо и пугающе спокойно. — Ни Шометт, ни Робеспьер, ни сам дьявол.

Мозг начал работать с холодной, кристальной ясностью . Гастона отвезут в тюрьму Тампль или обратно в Консьержери. Учитывая, что он убил гвардейца, суд будет быстрым. У нее есть максимум два дня до того момента, как его имя окажется в списках Фукье-Тенвиля.

Ей нужны были деньги, одежда и связи. И она знала, где их взять.

Ее отец был не только оккультистом, но и прагматиком. В тайнике особняка их старой тетушки мадам де Сент-Амур на улице Фобюр-Сент-Оноре (чей дом конфисковали, но так и не заселили, боясь призраков) хранились векселя на предъявителя и драгоценности.

Изабель вышла из тупика. Походка изменилась. Она больше не жалась к стенам. Она шла по темным улицам Парижа ровно и уверенно, словно хищная птица, вышедшая на охоту. Тени от фонарей ложились на ее безупречно бледное, мраморное лицо. Глаза горели темным, инфернальным огнем.