Алексей Фирсов – Черная бархотка (страница 9)

Когда рассвет только начал окрашивать небо над Сеной в цвет запекшейся крови, Изабель де Монфор добралась до нужного особняка. Она взломала хлипкий замок черного хода куском ржавого железа, не обращая внимания на содранную в кровь кожу на пальцах.

Внутри пахло запустением. Она поднялась в будуар тетушки. Нашла тайник за деревянной панелью с резьбой в виде виноградной лозы. Мешочек с луидорами и шкатулка с бриллиантами тяжело легли в ее карман.

Затем она подошла к огромному, помутневшему венецианскому зеркалу. Впервые с момента своего воскрешения Изабель не отвела взгляд от своего отражения.

Она смотрела на широкую черную бархотку на своей шее. Больше это украшение не казалось ей печатью Смерти. Оно было боевым шрамом. Напоминанием о том, что она уже победила гильотину один раз. Победит и во второй.

Изабель сняла с себя грязный плащ. В шкафах тетушки нашлось скромное, но добротное платье горожанки темного бордового цвета, чистая сорочка и шерстяной плащ с глубоким капюшоном. Она переоделась. Тщательно расчесала спутавшиеся темные волосы, собрала их в строгий узел на затылке. Умыла лицо ледяной водой из кувшина, смывая грязь катакомб и остатки своих страхов.

Из зеркала на нее смотрела не жертва Террора. На нее смотрела Валькирия, готовая спуститься в ад, чтобы вырвать своего мужчину из пасти смерти. И если для этого ей придется подкупить весь Конвент, соблазнить комиссаров или перерезать горло самому палачу — она сделает это, не моргнув глазом.

Утро вступало в свои права. На улице загромыхали первые телеги. Изабель накинула капюшон и шагнула за дверь, растворяясь в утреннем тумане Парижа. Игра началась. И на этот раз правила будет диктовать она.

глава пятнадцатая

глава15.

Паутина знойного Термидора

Июль тысяча семьсот девяносто четвертого года обрушился на Париж удушающим, невыносимым зноем. Город гнил заживо под раскаленным солнцем. Сена обмелела, источая зловоние, а над площадью Революции, где гильотина теперь работала по шесть часов кряду, роились тучи жирных черных мух. Эпоха Великого Террора достигла своего кровавого апогея. Робеспьер, ослепленный собственной властью, отправлял на эшафот уже не аристократов — их почти не осталось, — а своих недавних соратников. Конвент дрожал от страха. Воздух был пропитан паранойей и предчувствием неизбежного взрыва.

Все эти месяцы, с той самой ледяной февральской ночи, Изабель жила в состоянии сжатой пружины.

Она сняла крошечную комнатушку в мансарде на улице Сен-Дени, назвавшись вдовой провинциального нотариуса. Бриллианты тетушки Сент-Амур стали ее главным оружием. Изабель быстро поняла, что в Республике Добродетели всё имеет свою цену. Она не пыталась взять тюрьму штурмом. Она действовала тоньше, изощреннее, плетя свою паутину в стиле тех самых интриг, которыми славился двор свергнутых королей.

Каждый день она ходила по лезвию ножа. Изабель подкупала клерков канцелярии Комитета общественной безопасности, чтобы дело Гастона Леруа постоянно перекладывали в самый низ стопки. Она платила тюремщикам Ла Форс золотом, чтобы капитану давали воду,еду и не переводили в общую камеру к тифозным больным. Она превратилась в призрак, скользящий по коридорам власти: строгая, холодная, с неизменной черной бархоткой на шее, скрытой муслиновой косынкой.

Ее целью был гражданин Тальен — один из самых коррумпированных и напуганных членов Конвента, чья любовница, Тереза Кабаррюс, сама ожидала казни. Изабель не могла добраться до него лично, но она нашла его доверенного секретаря, некоего месье Фруша.

Встреча состоялась в душном, пропахшем дешевым вином кабинете позади таверны «Слепой петух».

— Дело капитана Леруа... это сложно, гражданка, — Фруш, потный, тучный человек с бегающими глазками, вытирал лоб грязным платком. — Он убил гвардейца при задержании. Сен-Жюст требует его головы для показательного процесса над предателями в Национальной гвардии.

Изабель сидела напротив него абсолютно неподвижно. Ее лицо, побледневшее от зноя, казалось высеченным из мрамора. Она молча достала из ридикюля тяжелый бархатный мешочек и развязала тесемки. На грязный деревянный стол со стуком выкатились три крупных, безупречной чистоты бриллианта. В полумраке таверны они вспыхнули холодным, гипнотическим светом.

Фруш сглотнул. Его сальные пальцы дрогнули.

— Завтра двадцать седьмое июля. Девятое термидора по новому стилю, — голос Изабель был ровным и холодным, как клинок. — Весь Париж знает, что Робеспьер готовит новые списки смертников. Имя вашего патрона, Тальена, наверняка там есть. Как и ваше, месье Фруш. Власть вот-вот сменится. Когда начнется хаос, вам понадобятся деньги, чтобы бежать из страны. Много денег.

Она придвинула камни ближе к нему.

— Мне нужен приказ о переводе заключенного Леруа в другую тюрьму. Завтра на рассвете. С вашими печатями. Я приду за ним сама.

Фруш затравленно оглянулся на дверь. Жадность боролась в нем со страхом, но бриллианты графов де Монфор стоили больше, чем его жизнь. Он сгреб камни в карман и придвинул к себе чернильницу.

— Вы сумасшедшая, гражданка, — прохрипел он, выводя подпись на бланке Комитета. — Завтра улицы умоются кровью.

— Пусть умываются, — ответила Изабель, пряча подписанный приказ на груди, там, где под платьем бешено колотилось живое сердце. — Лишь бы не нашей.

Тюрьма Ла Форс встретила Изабель удушающим смрадом. Смесь запахов немытых тел, гнилой соломы, экскрементов и застарелой крови ударила в нос, как только тяжелые железные ворота захлопнулись за ее спиной.

Было раннее утро девятого термидора. Жара уже начинала плавить камни.

Изабель стояла в караульном помещении, окруженная стражниками. Она не дрожала. Ее спина была прямой, а взгляд — ледяным и высокомерным. Она протянула начальнику караула бумагу, скрепленную сургучной печатью.

— Приказ Комитета общественной безопасности. Заключенный Гастон Леруа, бывший капитан. Подлежит немедленному переводу в Консьержери для допроса лично гражданином Сен-Жюстом. Я уполномочена сопровождать конвой.

Начальник караула, тучный санкюлот с красным лицом, недоверчиво повертел бумагу.

— Без гвардейцев? Одна женщина?

— Вы сомневаетесь в печати Конвента? — Изабель презрительно изогнула бровь, а ее рука незаметно скользнула в складки плаща, извлекая увесистый кошель с золотыми луидорами. Она положила его на стол так, чтобы монеты глухо звякнули. — Транспорт ждет у черного хода. Выведите его, и Комитет... не забудет вашей расторопности.

Блеск золота и страх перед всесильным Комитетом сделали свое дело. Санкюлот сгреб кошель и кивнул тюремщику с ключами.

— Веди гражданку в нижний ярус. Камера сорок два.

Изабель спускалась по склизким каменным ступеням во тьму. С каждым шагом вниз ей казалось, что она возвращается в катакомбы. Из-за решеток тянулись грязные, костлявые руки, раздавались стоны и проклятия. Но она не смотрела по сторонам. Ее сердце отсчитывало удары.

Тюремщик лязгнул ключом в ржавой скважине. Дверь камеры со скрипом отворилась.

Внутри не было окон. Только крошечная отдушина под самым потолком, сквозь которую пробивался пыльный луч света. На гнилой соломе, прикованный цепью к стене, лежал человек.

Изабель задохнулась.

Это был Гастон, но от прежнего блестящего капитана мало что осталось. Его мундир превратился в лохмотья, пропитанные засохшей кровью. Лицо обросло густой бородой, скулы заострились так, что обтягивали череп. На обнаженной груди и плечах багровели свежие и загноившиеся следы от плетей — следствие бесконечных допросов. Но на его шее, тускло поблескивая в полумраке, по-прежнему висела серебряная ладанка. Он не позволил ее снять.

Услышав скрип двери, Гастон медленно, с тяжелым лязгом цепей, поднял голову. Его глаза, ввалившиеся, лихорадочно блестящие, привыкали к свету фонаря тюремщика.

Затем он увидел ее.

Гастон замер. Его пересохшие, потрескавшиеся губы разомкнулись. В первый момент он решил, что это горячечный бред, галлюцинация, предсмертное видение. Изабель, стоящая перед ним в строгом платье, чистая, живая, властная, казалась ангелом, спустившимся в ад.

Она шагнула к нему, не обращая внимания на грязь и крыс, бросилась на колени прямо в зловонную солому.

— Гастон... — ее голос дрогнул, разрушая ледяной фасад. Она протянула руки и обхватила его грязное, изможденное лицо.

Он шумно втянул воздух. Ее запах. Запах живой женщины, лилий и свободы.

— Изабель? — хрипло, едва слышно выдавил он. — Ты... ты не должна быть здесь...

— Я пришла забрать тебя, — твердо сказала она. Она повернулась к тюремщику. — Снимите с него цепи. Быстро!

Тюремщик замешкался, глядя на страшные раны узника.

— Он едва стоит на ногах, гражданка.

— Снимите цепи! — рявкнула Изабель с такой первобытной яростью, что стражник отшатнулся и торопливо зазвенел ключами, отпирая кандалы.

Гастон со стоном оперся о стену. Его мышцы, ослабевшие от голода, дрожали. Изабель подставила ему свое хрупкое плечо. Динамика их отношений перевернулась окончательно. Когда-то он выносил ее из Консьержери на своих руках. Теперь она стала его опорой.

— Обопрись на меня, мой капитан, — прошептала она, позволяя ему навалиться на нее всей своей тяжестью. — Мы уходим.

глава шестнадцатая

Глава 16. Падение тиранов

Они почти достигли верхнего яруса, когда стены Ла Форс внезапно содрогнулись от протяжного, гулкого, зловещего звука.