Алексей Фирсов – Черная бархотка (страница 10)

*Бум... Бум... Бум...*

Это звонил набат. Знаменитый парижский колокол на ратуше созывал секции к оружию. Вслед за ним ударили колокола других церквей. Город взвыл. Девятое термидора вступило в свои права.

На верхнем этаже тюрьмы царил абсолютный хаос. Гвардейцы метались по коридорам.

— Тальен и Баррас свергли Робеспьера! — кричал кто-то, вбегая с улицы.

— Вранье! Робеспьер на свободе, Коммуна поднимает народ на защиту Неподкупного! Командующий Анрио ведет пушки к Конвенту!

Двоевластие. Самый опасный момент любой революции.

Начальник караула, тот самый санкюлот, бледный и потный, преградил им путь у выхода.

— Стоять! — заорал он, выхватывая пистолет. — Комитет свергнут! Ваши бумаги недействительны, гражданка! Никто не покинет тюрьму до особых распоряжений новой власти! Назад в камеру!

Изабель не дрогнула. Она поддержала шатающегося Гастона одной рукой, а другой откинула капюшон, глядя санкюлоту прямо в глаза.

— Робеспьер пал, — ее голос прорезал шум набата с удивительной четкостью. — Завтра тех, кто служил ему, поведут на эшафот. Вы хотите быть среди них? Мои друзья в Конвенте уже составляют списки. Откройте ворота, и я забуду ваше имя. Остановите нас — и я клянусь, ваша голова упадет в корзину Сансона первой.

Начальник караула заколебался. Пистолет в его руке дрогнул.

Гастон, человек, прошедший мясорубку двух эпох, не стал ждать, пока политические аргументы подействуют. Его тело было истощено, но рефлексы спецназовца, подогреваемые адреналином и пульсацией серебряной ладанки на груди, включились мгновенно.

Собрав все силы в один рывок, Гастон оттолкнулся от Изабель и прыгнул вперед. Он не бил кулаком — у него не было на это сил. Он ударил санкюлота лбом в переносицу, одновременно перехватывая его запястье с пистолетом. Раздался хруст кости, пистолет выстрелил в потолок, осыпав их каменной крошкой.

Гастон вырвал оружие из ослабевших пальцев тюремщика и наотмашь ударил его тяжелой рукоятью по виску. Санкюлот рухнул как куль с мукой.

Остальные стражники, парализованные страхом перед звоном набата и внезапной вспышкой насилия, попятились.

— Вперед! — прохрипел Гастон, хватая Изабель за руку.

Они вырвались на улицу. Париж кипел. Толпы вооруженных пиками и мушкетами людей бежали в сторону Ратуши. Слышались выстрелы, крики, конское ржание. В этом броуновском движении революционного безумия на двоих беглецов никто не обратил внимания.

Изабель заранее продумала путь к отступлению. В двух кварталах от тюрьмы, в узком переулке, их ждал крытый экипаж, нанятый за бриллианты. Кучер, напуганный стрельбой, уже готов был сбежать, но Изабель вскочила на подножку, втянула внутрь Гастона и приставила дуло трофейного пистолета прямо к затылку возницы.

— К заставе Клиши! — скомандовала она ледяным тоном. — Гони лошадей в галоп, или я прострелю тебе голову!

Экипаж сорвался с места. Они неслись по обезумевшим улицам Парижа, уворачиваясь от баррикад, которые горожане начали спешно возводить на перекрестках. На заставе царила неразбериха — национальные гвардейцы спорили с комиссарами о том, чьи приказы выполнять. Кучер Изабель просто пробил хлипкий шлагбаум на полном ходу, вырвавшись за пределы города.

Только когда гул набата остался далеко позади, сменившись шумом ветра в кронах деревьев, Изабель опустила пистолет. Она обернулась к Гастону. Он лежал на кожаном сиденье, тяжело дыша, его глаза были закрыты. Она прижалась к нему, стирая кровь и пот с его измученного лица, плача сухими, беззвучными слезами абсолютного триумфа. Она вырвала его из пасти Смерти

Они ехали на юг несколько дней, загоняя сменных лошадей, которых Изабель покупала на постоялых дворах за золото. Чем дальше они удалялись от Парижа, тем тише становился мир. Кровавая лихорадка Террора осталась в столице, сменившись сонным, летним безмолвием французской провинции.

Гастон спал почти всё время. Его организм, доведенный до предела истощения, восстанавливался. Изабель ухаживала за ним с одержимостью: промывала раны вином и чистой водой, перевязывала рубцы льняными бинтами, кормила с ложки бульоном на постоялых дворах. Каждый раз, когда она касалась его горячей кожи, она чувствовала пульсацию серебряной ладанки. Артефакт работал, но теперь он лечил своего хозяина.

К концу недели пейзаж за окном кареты изменился. Дорога стала неровной, заросшей сорняками. Они въехали в земли Монфоров.

Поместье предстало перед ними на закате, вырисовываясь черным, готическим силуэтом на фоне кроваво-красного неба. Оно было частично сожжено крестьянами еще в девяносто втором году. Одно крыло обрушилось, превратившись в груду почерневших камней, поросших диким плющом. Окна главного фасада смотрели на мир пустыми глазницами. Старинный парк одичал, статуи нимф и сатиров были повалены в высокую траву, покрыты мхом.

Здесь царило запустение, но для Изабель это место было домом. Здесь не было гильотины. Не было толпы.

Они отпустили экипаж у покосившихся чугунных ворот. Гастон уже мог идти сам, хотя и опирался на трость, найденную в карете. Вечерний воздух был наполнен стрекотанием цикад и запахом нагретой хвои.

Они вошли в дом через разбитые стеклянные двери террасы. Внутри пахло сыростью, старой золой и птичьим пометом. В парадном зале ветер гонял по мраморному полу обрывки старинных гобеленов.

— Приют призраков, — хрипло усмехнулся Гастон, оглядывая руины. Его голос стал крепче, в глазах появился прежний, цепкий блеск солдата.

— Наш приют, — тихо ответила Изабель. Она сняла свой плащ и глубоко вздохнула. Впервые за два года ей было легко дышать. Бархотка на шее больше не сдавливала горло.

Она повела его по уцелевшим комнатам первого этажа. Крестьяне разграбили мебель, унесли серебро и картины, но тяжелые дубовые книжные шкафы в библиотеке оказались им не по зубам. Там, за потайной дверью, находился старый кабинет ее отца. Место, где он проводил свои оккультные эксперименты.

Кабинет сохранился почти нетронутым. Тяжелые бархатные шторы, густо усыпанные пылью, скрывали комнату от солнечного света. Посреди помещения стоял массивный стол красного дерева, заваленный пожелтевшими астрологическими картами, колбами и засохшими чернильницами. На полу темнели старые, въевшиеся в паркет пятна. Гастон, как военный, мгновенно узнал этот цвет — цвет старой крови.

Изабель зажгла несколько огарков свечей, найденных в канделябре. Желтый свет выхватил из мрака кожаный диван.

— Ложись, тебе нужен отдых, — сказала она, помогая Гастону устроиться. — Я найду воду в колодце во дворе. Нам нужно будет разжечь камин на кухне.

Она вышла, оставив его одного в тишине кабинета.

Гастон откинулся на спинку дивана. Его тело ломило, но разум был абсолютно ясен. Он выжил. Они оба выжили и вырвались из петли времени. Он смотрел на пыльные полки, на странные каббалистические символы, вырезанные на стенах.

Взгляд его зацепился за странную неровность паркета прямо под рабочим столом графа. Одна из дубовых досок была слегка приподнята, а вокруг нее пыль лежала не так ровно, как везде.

Любопытство взяло верх. Превозмогая боль в ребрах, Гастон медленно опустился на колени у стола. Он подцепил край доски обломком ножа, который носил в сапоге. Дерево поддалось со скрипом, открывая небольшую, выложенную свинцом нишу.

Внутри не было ни золота, ни драгоценностей. Там лежал только один предмет. Толстая тетрадь в переплете из потемневшей, подозрительно гладкой кожи.

Гастон достал ее. На обложке не было названия, только выдавленная гербовая печать рода де Монфор и дата, выведенная засохшими бурыми чернилами: *«Сентябрь, 1792 года. Дневник Воскрешения».*

Он открыл первую страницу, и тишина старого дома вдруг показалась ему оглушительной. Развязка, к которой они шли сквозь кровь и безумие революции, ждала его на этих пожелтевших страницах.

глава семнадцатая

Глава 17. Анатомия

В тусклом свете оплывающих свечей Гастон открыл первую страницу дневника. Кожаная обложка неприятно холодила пальцы, и на мгновение у него мелькнула жуткая, тошнотворная догадка о том, *из чьей* именно кожи она могла быть сделана. Но он отогнал эту мысль. Его глаза впились в неровные, дерганые строчки, выведенные выцветшими бурыми чернилами. Почерк графа Этьена де Монфора скакал, выдавая крайнюю степень безумия и отчаяния.

*«3 сентября 1792 года. Бог покинул Париж. Сегодня толпа ворвалась в тюрьму Ла Форс. Они убивали всех: священников, женщин, стариков. Улицы красны, стоки забиты внутренностями. И среди них была она. Моя младшая сестра. Моя Изабель. Ей едва минуло девятнадцать. Я не успел. Я опоздал с золотом на полчаса. Когда я прорвался к воротам, они уже вынесли ее тело на пиках».*

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.