Алексей Фирсов – Черная бархотка (страница 7)

Гастон наклонился вперед. Его губы, сухие и потрескавшиеся, коснулись черной, пропитанной кровью бархотки. Он не испытывал ни отвращения, ни страха. Только острую, почти физическую боль за то, через что ей пришлось пройти.

— Я никому тебя не отдам, — прошептал он в самую ткань, вдыхая смешанный запах железа и лилий. — Слышишь? Даже если за тобой придет сам дьявол... или Сансон. Им придется сначала отрубить голову мне.

Он бережно подхватил ее обмякшее тело, кутая в грязное одеяло, и крепко прижал к своей груди, позволяя серебряной ладанке вновь начать свою невидимую работу, отдавая его жизненную энергию той, что победила гильотину.

глава двенадцатая

Глава 12. Алтарь из мертвых камней

Тьма парижских катакомб была густой, осязаемой. Она обволакивала, проникала в легкие вместе с запахом гнили и вековой пыли. Альков, в котором они прятались, перестал быть безопасным. После приступа, когда Изабель заговорила голосом с эшафота, кости вокруг, казалось, начали источать еще больше могильного холода. Тонкая нить, привязывающая ее душу к живому телу, истончалась с каждой минутой, проведенной среди миллионов мертвецов.

Гастон понял: пассивного тепла от его объятий больше недостаточно. Ладанка на его груди пульсировала, но энергия рассеивалась в промерзлом воздухе. Изабель угасала. Ее кожа приобрела синюшный оттенок, а дыхание стало прерывистым, поверхностным. Рана под бархоткой продолжала сочиться черной сукровицей, словно само подземелье вытягивало из нее жизнь.

Он подхватил ее на руки, закутав в плащ, и понес глубже в лабиринт, подальше от сквозняков и посторонних глаз редких бродяг. Фонарь давно погас. Гастон шел на ощупь, ведомый каким-то первобытным, звериным чутьем и тусклым, почти невидимым свечением, которое теперь исходило от раскаленного серебра на его груди.

Галерея расширилась. Воздух здесь был суше. Посреди небольшой естественной пещеры, окруженной молчаливыми стенами из спрессованных черепов, возвышался массивный, плоский камень. То ли обломок старой каменоломни, то ли забытый языческий алтарь времен римской Лютеции.

Гастон осторожно опустил Изабель на этот холодный камень. Она не открыла глаз. Ее голова безвольно запрокинулась.

— Нет, Изабель. Не смей уходить, — прорычал он, скидывая с себя тяжелый мундир и рубашку.

Его рациональный разум отключился. Здесь, в царстве мертвых, законы физики не работали. Работала только магия, кровь и первобытная воля к жизни. Гастону нужно было замкнуть цепь. Превратить свое тело в проводник, через который жизнь вольется в ее пустеющие вены. Ему нужно было перебить ее агонию чем-то более сильным. Чем-то, что заставит ее разорванную плоть вспомнить, ради чего стоит дышать.

Он сбросил с нее тяжелый плащ, развязал шнуровку платья, стягивая грубую ткань. Она осталась обнаженной на ледяном камне — бледная, безупречно красивая, с зияющим черным клеймом на шее. Контраст между ее хрупкой наготой и грубым, грязным камнем алтаря пробирал до дрожи.

Гастон навис над ней. Его мускулы бугрились от напряжения, горячий пот катился по вискам. Он накрыл ее своим телом, прижимаясь горячей, литой грудью к ее заледеневшим ребрам. Тяжелая серебряная ладанка оказалась зажата прямо между их сердцами.

Металл вспыхнул. Изабель слабо вскрикнула, когда жар артефакта пронзил ее кожу, но Гастон не отстранился. Он грубо, властно впился в ее губы поцелуем, заставляя ее вдохнуть воздух из своих легких. Это был не поцелуй влюбленного. Это была реанимация. Жесткая, требовательная передача жизни.

Она попыталась вырваться. Инстинкт самосохранения, смешанный с фантомным страхом, заставил ее мышцы судорожно сжаться. Но Гастон был непреклонен. Он перехватил ее ледяные запястья своими большими, мозолистыми руками и с силой прижал их к камню над ее головой.

— Больше никаких палачей. Никакой смерти, — жарко зашептал он ей прямо в губы, кусая их, заставляя кровь прилить к лицу. — Здесь только я. Ты чувствуешь меня?

Его бедра тяжело и бескомпромиссно раздвинули ее колени. Он вошел в нее резко, глубоко, до самого основания.

Изабель издала сдавленный, хриплый крик, который эхом отлетел от мертвых стен. Боль разорвала пелену ее полуобморочного бреда. Глаза распахнулись. В них стояли слезы, но это были слезы живого человека. Тьма катакомб отступила перед всепоглощающей, животной тяжестью мужского тела, вторгающегося в ее плоть.

Это была темная, почти агрессивная эротика. Гастон двигался с яростным, размеренным ритмом. Каждый его толчок был направлен на то, чтобы выбить из нее остатки могильного холода. Он буквально вколачивал в нее жизнь. Камень под ее спиной был ледяным, а он — обжигающе горячим. Этот контраст сводил с ума, заставляя нервные окончания Изабель взрываться от перегрузки.

Серебряная ладанка между ними вибрировала, нагреваясь до предела. Она служила проводником. С каждым движением бедер, с каждым выдохом Гастон мысленно и физически отдавал ей свою энергию. Он отдавал ей свое здоровье, свою ярость, свою непоколебимую уверенность человека из двадцать первого века.

Он оторвался от ее губ и спустился ниже. Его рот скользнул по ее шее. Изабель напряглась, ожидая боли, ожидая фантомного удара лезвия, но вместо этого почувствовала горячие, влажные губы на черном бархате.

Гастон начал целовать ее шрам прямо через ткань. Он впитывал сочащуюся кровь, слизывал сукровицу, превращая источник ее страданий в эпицентр сумасшедшего наслаждения. Его язык давил на воспаленную плоть под бархатом, причиняя острую боль, которая мгновенно перетекала в сладкую, пульсирующую судорогу внизу живота.

— Моя... — рычал он, ускоряя темп. — Моя жизнь. Моя кровь. Никто не заберет.

Изабель всхлипнула. Ее тело, секунду назад готовое сдаться смерти, внезапно ответило. Фантомный холод гильотины растворился в первобытном огне, который Гастон разжег в ее чреве. Она выгнулась на камне навстречу его толчкам. Ее руки вырвались из его хватки и впились в его широкую спину, оставляя на ней кровавые отметины от ногтей.

Звуки их тел — шлепки влажной плоти, тяжелое, хриплое дыхание, стоны, в которых перемешались агония и экстаз, — заполняли древнюю пещеру, заглушая шепот костей. Смерть была изгнана из этого радиуса абсолютным, концентрированным торжеством жизни.

Воздух вокруг них стал плотным, наэлектризованным. Магия графа де Монфора, которая поддерживала Изабель, вступила в алхимическую реакцию с мужской, жизненной силой Гастона и энергией тамплиерского артефакта.

Изабель больше не чувствовала алтаря под спиной. Она плыла в расплавленном золоте. Каждый глубокий толчок Гастона посылал волны жара от ее живота прямо к горлу. Боль в шраме окончательно исчезла, сменившись невыносимым, звенящим предчувствием разрядки.

Гастон смотрел в ее лицо. В тусклом свечении ладанки он видел, как меняется ее кожа. Синюшность ушла, уступив место яркому, живому румянцу. Губы распухли от его укусов, глаза потемнели и были полны дикой, животной страсти. Она больше не была жертвой. В ней проснулась первородная, женская сила, вскормленная его энергией.

Она обхватила его ногами, притягивая еще ближе, требуя еще большей глубины, еще большей силы.

— Гастон... — ее голос сорвался на высокий, чистый крик. Не имя палача. Его имя. Имя ее спасителя и ее хозяина.

Ее оргазм начался с мощной, спазматической волны, которая прокатилась по всему ее телу. Изабель закричала, запрокинув голову. Ее внутренние мышцы туго сжались вокруг него, вытягивая из него последние силы.

И в этот момент Гастон достиг своего предела. С хриплым, утробным рыком он излился в нее, чувствуя, как вместе с семенем он отдает ей часть своей собственной души. Серебряная ладанка вспыхнула в последний раз нестерпимым жаром и погасла, превратившись в обычный, теплый кусок металла.

Они рухнули друг на друга на каменном алтаре, тяжело, судорожно глотая влажный пещерный воздух. Их тела блестели от пота, слившись в единый, неразделимый комок плоти в самом сердце царства мертвых.

Тишина, наступившая после их криков, была другой. Голоса пропали. Черепа в стенах больше не казались угрожающими наблюдателями — они стали просто мертвыми камнями. Жизнь победила.

Гастон перекатился на спину, утягивая Изабель на себя, чтобы ей не было холодно на алтаре. Она лежала на его груди, слушая грохот его сердца. Ее дыхание было ровным, глубоким.

Он осторожно провел пальцем по черной бархотке на ее шее. Ткань была сухой. Кровь остановилась. Рана, разорванная магией катакомб, была запечатана их тантрическим слиянием.

Изабель приподнялась на локтях. Ее темные волосы разметались по плечам. Она посмотрела на Гастона абсолютно ясным, осмысленным взглядом, в котором светилась глубокая, изматывающая нежность. Она наклонилась и сама, впервые по своей воле, прижалась губами к его губам, слизывая пот с его лица.

Это было не просто исцеление. Это было рождение заново. В сырости катакомб, на старом алтаре из камня и костей, капитан Национальной гвардии вытащил свою женщину с того света во второй раз, и теперь ни смерть, ни Революция не могли разорвать их связь.

глава тринадцатая

Глава 13. Ледяной капкан Парижа

Подъем из царства мертвых занял несколько часов. После первобытного, яростного слияния на каменном алтаре их тела гудели от усталости, но это была живая, пульсирующая усталость, а не могильное оцепенение. Гастон вел Изабель сквозь узкие, полузатопленные лазы, ориентируясь по усиливающемуся потоку холодного воздуха.