Алексей Фирсов – Черная бархотка (страница 6)

Когда Гастон шагнул в нишу, Изабель уже билась в сильной лихорадке. Ее лоб был горячим как печь, а тело содрогалось от крупной дрожи. Одеяло сбилось в сторону.

Гастон отбросил украденные вещи и упал перед ней на колени.

— Изабель! Изабель, посмотри на меня! — Гастон схватил ее за плечи, пытаясь вырвать из бреда.

Она обмякла в его руках, запрокинув голову. Черная бархотка пропиталась кровью насквозь. Гастон поспешно сорвал с шеи свою серебряную ладанку и прижал древний металл прямо к ее пылающему лбу, надеясь, что артефакт впитает тьму, как делал это раньше.

Но магия катакомб была слишком сильна. Металл раскалился, обжигая пальцы Гастона, но лихорадка не спадала. Изабель металась на грязном тюфяке. Ее глаза были полуоткрыты, закатившись так, что виднелись только белки с полопнувшимися красными капиллярами.

Она начала говорить. Но это был не ее шелестящий, тихий голос. Это был чужой, низкий, надломленный хрип человека, которому сдавили горло.

— Холодно... Господи, доски такие холодные... — бормотала она, впиваясь ногтями в предплечья Гастона с такой силой, что прорвала сукно рубашки. — Запах опилок... они кислые... они пахнут блевотиной и чужой кровью...

Гастон замер. Волосы на его затылке встали дыбом. Она описывала эшафот. Причем описывала его не со стороны зрителя, а со стороны того, кто лежит на животе, привязанный к откидной доске — «баскюлю».

— Держись, девочка, держись, мы скоро уйдем отсюда, — шептал он, стирая пот с ее лица, чувствуя себя абсолютно беспомощным.

Внезапно Изабель выгнулась дугой. Ее руки судорожно метнулись назад, словно кто-то грубо стягивал их за спиной веревкой.

— Не надо так туго! — крикнула она в пустоту, и из уголков ее губ потекла слюна. — Волосы... вы тянете меня за волосы!

А затем она произнесла слова, которые заставили сердце Гастона — солдата, прошедшего бойни двадцать первого века, — остановиться от первобытного ужаса.

Изабель повернула голову, словно глядя на кого-то высокого, стоящего рядом с ней, и ее голос стал умоляющим, почти детским.

— Мсье Сансон... — прохрипела она, называя по имени Шарля Анри Сансона, главного палача Республики. — Мсье Сансон, умоляю вас... нож... он заржавел в пазах... Пожалуйста, скажите своим помощникам... пусть не медлят. Сделайте это быстро. Я не хочу слышать, как он скрипит...

Она резко захрипела и обмякла, потеряв сознание.

Гастон сидел на коленях в сырой грязи катакомб, тяжело дыша. В подземелье было тихо, только капли воды падали с потолка.

Он знал историю. Граф де Монфор и его семья были арестованы всего месяц назад. Изабель, юная дочь графа, до этого ни разу не привлекалась к суду, никогда не поднималась на эшафот площади Революции и уж точно не могла знать, как пахнут опилки в корзине Сансона или как скрипят плохо смазанные пазы гильотины.

Он медленно перевел взгляд на ее шею. На широкую, пропитанную свежей кровью черную бархотку, опоясывающую горло.

Рациональный пазл в голове капитана из будущего со щелчком сложился, образовав картину, от которой стыла кровь. Изабель не просто боялась гильотины. Изабель не предвидела свою казнь.

Она её вспомнила.

глава одинадцатая

Глава 11. Анатомия безумия

Слова, брошенные Изабель в горячечном бреду, повисли в затхлом воздухе катакомб, тяжелые и неотвратимые, как удар судейского молотка. Гастон сидел на сырой, покрытой костяной пылью земле, не в силах оторвать взгляд от окровавленной черной бархотки на ее горле.

«Скрип пазов... Запах кислых опилок... Мсье Сансон...»

Мозг Гастона, натренированный анализировать информацию на поле боя, заработал с пугающей, безжалостной ясностью. Солдату двадцать первого века было свойственно искать рациональные объяснения, но сейчас рацио разбивалось о гранит невозможного.

Дочь графа де Монфора никогда не была на эшафоте. Она ни разу не покидала свой особняк до ареста. Но эти детали... Человек, не лежавший на животе под нависающим лезвием гильотины, физически не мог знать, как пахнет корзина, в которую падает голова, и как звучит трение ржавого железа о деревянные направляющие в последние миллисекунды жизни.

Гастон протянул дрожащую руку и невесомо коснулся мокрого от пота и слез лица Изабель. Она спала, глубоко и тяжело, провалившись в спасительное забытье после выброса фантомной боли.

Ответ был чудовищен. Он разрушал все законы физики, биологии и мироздания, которым Гастона учили в его времени.

Изабель — не провидица. Она — жертва.

Она уже была там. Она уже умерла.

— Господи Иисусе... — хрипло выдохнул Гастон в темноту, убирая прилипшую прядь с ее бледного лба.

Его разум начал реконструировать картину, от которой в жилах стыла кровь. Граф Этьен де Монфор, старик с потухшим взглядом и сладковатым запахом увядания, увлекался оккультизмом. Гастон помнил это из исторических справок. Но он считал это лишь блажью скучающего аристократа, фокусами с магнитами и спиритическими досками.

Но что, если это была не игра?

Гастон попытался представить физиологию процесса. Гильотина — это идеальная, бесперебойная машина смерти. Лезвие весом в сорок килограммов падает с высоты почти трех метров. Оно перерубает кожу, мышцы, трахею, пищевод, сонные артерии и, наконец, раздробляет шейные позвонки, рассекая спинной мозг. Смерть наступает почти мгновенно, хотя мозг, лишенный кислорода, еще несколько секунд продолжает осознавать происходящее, пока глаза моргают на дне корзины.

Как можно превратить кусок разрубленного мяса в живую, горячую,дышащую женщину, которая пьет вино, читает книги и стонет от наслаждения в его постели?

В голове Гастона развернулась мрачная, физиологичная сцена , смешанная с грязным реализмом парижских задворков.

Она не была дочерью графа. Вероятно, она была его сестрой. Юной сестрой, которая попала под первую, самую дикую волну Террора — Сентябрьские убийства девяносто второго года. Гастон помнил, как тогда толпы санкюлотов врывались в тюрьмы и рубили аристократов топорами, а гильотины работали без остановки.

Он представил себе эту ночь. Ночь, когда старый граф де Монфор, обезумевший от горя, пробирается на кладбище Мадлен, куда свозили тела казненных. Туман, смешанный с запахом извести, которой пересыпали трупы, чтобы они быстрее гнили. Звон золотых монет, переходящих из рук аристократа в грязные, мозолистые ладони помощников Сансона — гробовщиков, которые всегда были не прочь заработать на мертвецах.

«Найдите ее», — наверняка просил граф.

И они искали. Искали в груде обезглавленных тел изломанную, хрупкую фигурку в пропитанном кровью платье. Искали в корзинах, среди десятков других лиц с застывшим выражением ужаса, ее голову с растрепанными темными волосами.

Гастон зажмурился до боли под веками. Его замутило.

Как проходил сам ритуал? Граф привез останки в свой тайный кабинет. Подвал особняка в предместье Сен-Жермен. Запах формалина, воска и увядающих лилий, который Гастон почувствовал при обыске, — это был запах той самой страшной ночи.

Монфор положил тело на стол. Приставил отрубленную голову к обрубку шеи. И начал шить. Гастон почти наяву услышал влажный, тошнотворный хруст суровой нити, пробивающей остывшую, мертвую плоть. Игла в руках чернокнижника сшивала порванные артерии, соединяла разорванные мышцы. Это была чудовищная хирургия, хирургия отчаяния.

Но одной нитью не запустить остановившееся сердце. Не вернуть искру в потухшие глаза. Для этого нужна была магия. Темная, первобытная, требующая колоссальной жертвы. Граф обратился к силам, названия которых не знал ни один современный учебник. Он влил в этот изуродованный сосуд демоническую или божественную энергию, заставляя кровь — возможно, даже чужую кровь — снова побежать по сшитым венам.

А чтобы удержать душу в разорванном теле, чтобы запечатать границу между жизнью и смертью, он повязал на страшный, рубцовый шов широкую черную бархотку. Печать заклятия.

Ритуал сработал. Изабель открыла глаза. Она стала живой. Она ела, спала, чувствовала холод и тепло. Но ее память милосердно заблокировала момент казни, оставив лишь животный, иррациональный страх перед стуком телег и видом падающего ножа. А рана под бархоткой так и не смогла зажить до конца, превратившись в магический шрам, вечно кровоточащий фантомной смертью.

Гастон открыл глаза.

В полумраке катакомб, среди миллионов пустых черепов, он смотрел на спящую девушку. Обычный человек на его месте сбежал бы. Рассудок нормального мужчины не выдержал бы осознания того, что он спал с женщиной, чью голову однажды достали из корзины с опилками. Это была некромантия. Это было богохульство.

Но Гастон не был нормальным человеком. Он был солдатом, потерявшим свое время, свою страну и самого себя. Он видел на Донбассе, как тела его товарищей разрывало на куски снарядами. Он знал цену жизни и смерти. И он знал, что плоть — это всего лишь оболочка.

В груди Изабель билось живое сердце. Ее слезы были солеными. Ее стоны в его объятиях были полны искренней, трепещущей страсти. Она была самой живой из всех в этом мертвом, обезумевшем мире.

Монстр? Франкенштейн в юбке? Оживший мертвец?

Гастону было плевать.

Его цинизм окончательно рассыпался, уступая место темной, свирепой, всепоглощающей преданности. Если она — проклятое создание, значит, он станет хранителем ее проклятия. Если ее жизнь держится на магии его серебряной ладанки, он никогда не снимет ее с шеи, даже если это выжжет его собственную душу.