Алексей Фирсов – Черная бархотка (страница 5)

Он осыпал поцелуями ее плечи, осторожно, с ювелирной точностью обходя черную бархотку. Он не пытался ее снять, признавая этот болезненный атрибут частью ее самой. Вместо этого он целовал кожу в миллиметре от черного бархата, словно говоря: «Я принимаю твою боль. Я принимаю твою смерть и твою жизнь».

Когда они стали одним целым, Изабель не сдержала тихого, протяжного стона. В нем не было ни капли страдания — только чистое, звенящее удовольствие и безграничное доверие. Движения Гастона были плавными, тягучими, наполненными глубокой чувственностью. Он ловил каждый ее взгляд, каждый вздох, читая по ее распахнутым, потемневшим глазам степень ее наслаждения.

Она обнимала его так крепко, словно он был единственной опорой во вселенной. Ее ногти оставляли легкие полумесяцы на его спине, а с губ срывались бессвязные, сладкие шепоты. Гастон чувствовал, как внутри него растекается абсолютная, пронзительная любовь к этой изломанной, но не сдавшейся девочке. Они двигались в едином ритме, и с каждым толчком, с каждым поцелуем смерть, стоявшая за ее плечом, отступала всё дальше во мрак.

Когда волна разрядки накрыла их обоих, Изабель вскрикнула, прижимаясь к нему всем телом, содрогаясь в его руках от невероятной, ослепительной вспышки света. Гастон уткнулся лицом в ее влажные от пота волосы, чувствуя, как бьется ее сердце — сильно, ровно, ритмично. Сердце абсолютно живой женщины.

Они долго лежали в тишине, укрывшись тяжелым одеялом. Изабель положила голову ему на грудь, прямо поверх серебряной ладанки. Ее дыхание успокаивало. Гастон гладил ее по обнаженному плечу, чувствуя себя абсолютно счастливым — впервые за эти два адских года.

Но идиллия никогда не длится долго.

Тишину комнаты, прерываемую лишь треском камина, внезапно разорвал звук, от которого кровь Гастона мгновенно превратилась в лед.

Снизу, с первого этажа дома, донесся оглушительный грохот. Кто-то яростно колотил прикладами мушкетов в дубовую входную дверь.

— Именем Республики! — эхом разнесся по подъезду хриплый, злой голос, который Гастон слишком хорошо знал. Голос комиссара Шометта. — Открывайте, капитан Леруа! Поступил сигнал! Комитет спасения знает, кого вы прячете на чердаке!

Изабель замерла. В одно мгновение тепло ушло из ее тела, и Гастон почувствовал, как под его рукой шрам под черной бархоткой вновь стал влажным от свежей крови.

глава девятая

Глава 9. Спуск в преисподнюю

Грохот прикладов о дубовую дверь первого этажа разнесся по лестничному колодцу, как орудийные залпы. Иллюзия безопасности, которую Гастон и Изабель выстроили на своем чердаке, разлетелась вдребезги.

Гастон действовал с холодной, автоматической расчетливостью солдата, попавшего в засаду. Никакой паники. Только рефлексы. Он вскочил с постели, одним движением натянул штаны, схватил саблю и перевязь.

— Одевайся! Быстро! — рявкнул он Изабель, бросая ей теплое суконное платье и тяжелый плащ.

Она не задавала вопросов. Ужас, сковавший ее на мгновение, уступил место инстинкту выживания, который Гастон разбудил в ней за эти недели. Ее бледные пальцы проворно зашнуровали лиф, она накинула плащ, наглухо закрывая шею с черной бархоткой.

Дверь внизу с треском поддалась. Послышался топот тяжелых сапог по деревянным ступеням и грубая ругань гвардейцев.

— Сюда, — Гастон распахнул окно, выходящее не на улицу, а на покатую, заснеженную крышу, примыкающую к соседнему зданию.

Он перебрался через подоконник, встал на обледенелую черепицу и протянул руку Изабель. Зимний ветер ударил в лицо, обжигая легкие. Внизу, в узком колодце двора, чернела бездна. Гастон подхватил ее, прижал к себе и, скользя по обледенелому скату, перевел к чердачному окну соседнего, заброшенного дома. Они ввалились внутрь как раз в тот момент, когда дверь их квартиры разлетелась в щепки под ударами топоров комиссара Шометта.

Это было лишь началом их пути во тьму.

Понимая, что квартал оцеплен, Гастон повел Изабель вниз, в чрево Парижа. Они миновали черные лестницы, пустые подвалы и, взломав ржавую решетку в старом винном погребе, спустились туда, куда не рисковала соваться даже Национальная гвардия.

В парижские катакомбы.

Здесь, под мостовыми, по которым громыхали телеги смертников, лежал город мертвых. Миллионы костей, вывезенных со старых кладбищ вроде Невинных, были свалены в бесконечные галереи бывших каменоломен. Воздух здесь был спертым, тяжелым. Он пах селитрой, сырой землей, плесенью и сладковатой, вековой гнилью.

Свет тусклого фонаря, который Гастон прихватил с собой, выхватывал из мрака циклопические стены, сложенные из человеческих костей и черепов. Пустые глазницы смотрели на них отовсюду.

Но они были здесь не одни. Подземелья кипели своей, извращенной жизнью. Вдоль стен, прямо на костях, сидели и лежали те, кого выплюнула Революция. Дезертиры, беглые аристократы, лишившиеся рассудка священники, воры, проститутки и нищие. Они жались к скудным кострам из гнилых досок, провожая Гастона и Изабель голодными, лихорадочными взглядами. Гастон положил руку на эфес сабли и обнажил лезвие на пару дюймов. Холодный блеск стали отбил у подземных крыс желание нападать.

Изабель шла позади него, вцепившись в его плащ. Ее знобило. Но не от холода подземелий. Она чувствовала, как мертвая аура этого места начинает просачиваться сквозь ее кожу.

Гастон увел их глубоко в лабиринт, подальше от основного скопления бродяг. Он нашел сухой альков — небольшую нишу в стене, образованную обвалом известняка. Сверху, сквозь узкую вентиляционную отдушину, ведущую в какой-то подвал на поверхности, пробивался бледный, серый дневной свет и падали редкие снежинки.

Это стало их домом.

За пару золотых луидоров, которые Гастон носил зашитыми в подкладку мундира, он выкупил у местного контрабандиста самое необходимое. Тюфяк, набитый прелой соломой, надколотый глиняный кувшин с мутной водой и старое, невероятно вонючее солдатское одеяло, пропахшее псиной и застарелым потом.

Физиология выживания взяла верх. Здесь не было места брезгливости. Гастон усадил Изабель на тюфяк, укутал ее в это грязное одеяло поверх плаща, и сел рядом, тяжело привалившись к стене.

— Мы не задержимся здесь, — сказал он, сжимая ее холодные пальцы. — Как только патрули Шометта устанут прочесывать наш квартал, мы уйдем. Я выведу нас из Парижа.

Он понимал, что в своем синем мундире капитана он теперь — ходячая мишень. Ему нужна была маскировка.

Дождавшись, когда Изабель, сморенная усталостью, провалилась в тревожную дремоту, Гастон оставил ей свой фонарь, а сам растворился в темноте коридоров. Он выбрался на поверхность глубокой ночью, словно хищник на охоту. Париж спал беспокойным сном. Гастон выследил двоих пьяных санкюлотов, возвращавшихся из кабака в предместье Сент-Антуан. Он не стал их убивать — просто оглушил рукоятью сабли в темной подворотне и раздел.

Когда он вернулся в подземелье под утро, в его руках был тюк с грязной одеждой: полосатые штаны, грубые куртки-карманьолы, деревянные сабо и красные фригийские колпаки. Идеальный камуфляж для эпохи Террора. Грязь, лохмотья и вонь были их пропуском на свободу.

Но, подойдя к их алькову, Гастон почувствовал, как сердце пропускает удар. Фонарь погас, но в бледном свете, падающем из отдушины, он увидел Изабель. Она сидела на тюфяке, забившись в самый угол, обхватив колени руками. Она раскачивалась из стороны в сторону, а ее губы беззвучно шевелились, словно она вела беседу с невидимыми собеседниками.

глава десятая

Глава10. Симфония черепов

Для Изабель эти часы в одиночестве превратились в изощренную готическую пытку.

Она не была обычной женщиной. Магия графа де Монфора, сделала ее тело живым, но ее душа осталась привязана к тонкой, пульсирующей нити, отделяющей бытие от небытия. На поверхности, рядом с горячим, живым Гастоном, эта нить крепла. Но здесь, в склепе на шесть миллионов человек, магия начала давать сбой.

Сначала это был просто шепот. Ей казалось, что ветер, гуляющий по тоннелям, приносит обрывки фраз. Затем звуки стали громче. Это был не шум бродяг. Это был сухой, шелестящий звук, похожий на трение пергамента о камень.

Изабель подняла глаза и посмотрела на стены. В слабом свете отдушины ряды пожелтевших черепов, аккуратно сложенных в узоры безымянными рабочими, казалось, ожили. Пустые глазницы были устремлены прямо на нее. Они узнавали в ней свою. Они чувствовали печать Смерти, запрятанную под черной бархоткой.

«Иди к нам...» — прошелестел голос старика без челюсти, лежащего на уровне ее глаз.

«Твое место здесь, в пыли...» — вторил ему хор тонких, детских голосов из груды костей справа.

Изабель зажала уши руками, но голоса звучали не снаружи. Они резонировали внутри ее черепной коробки. Смерть, разлитая в катакомбах, намагнитила ее рану.

Шрам на шее вспыхнул адской болью. Это была не фантомная боль , а физическое, разъедающее жжение, словно под бархоткой копошились могильные черви. Ткань мгновенно намокла. Сукровица, смешанная с густой черной кровью, потекла по ключицам, пачкая платье.

Воздух в алькову сгустился, стал ледяным. Изабель начала задыхаться. Кости вокруг нее, казалось, вибрировали, исполняя макабрическую симфонию. Она была заживо погребена среди тех, кому завидовала — они покоились в мире, а она была обречена на вечное зависание между жизнью и гниением.