Алексей Фирсов – Черная бархотка (страница 4)

Изабель страдала от постоянной тупой боли. Гастон видел, как она неосознанно морщится, как ее пальцы дергаются в сторону шеи, чтобы тут же бессильно упасть на колени. Она не жаловалась, но ее молчаливое страдание сводило его с ума.

Однажды вечером, когда сукровица просочилась сквозь бархотку особенно сильно, испачкав воротник ее сорочки, Гастон не выдержал. Он принес таз с горячей водой, чистые холщовые тряпицы и склянку со спиртом.

— Позволь мне, — тихо сказал он, садясь перед ней на корточки.

Изабель вздрогнула, ее глаза наполнились паникой. Она инстинктивно вжалась в спинку кресла.

— Нет... не трогай. Она разойдется... я истеку кровью.

— Не разойдется, — твердо, но мягко произнес Гастон. — Я не буду снимать ленту. Я только очищу кожу вокруг. У тебя начнется жар, если туда попадет грязь. Доверься мне.

Медленно, преодолевая ужас, она кивнула. Гастон смочил ткань в теплой воде. Его огромные, мозолистые руки, привыкшие сжимать эфес сабли и цевье автомата в прошлой жизни, действовали с невероятной, ювелирной осторожностью. Он промокал влажную кожу над и под бархоткой, стирая липкие следы сукровицы.

Под его пальцами плоть Изабель была горячей и напряженной, как струна. Он чувствовал, как бьется ее пульс — частый, рваный. И в этот момент, стирая очередную каплю крови с ее ключицы, Гастон ощутил, как его накрывает тяжелая, темная волна собственнической нежности. Она была сломленной птицей, а он — ее единственным укрытием в эпицентре кровавого шторма.

глава седьмая

Глава 9. Металлический привкус кошмара

Ночи были худшим временем. Когда Париж затихал, погружаясь в липкую темноту, демоны Изабель вырывались на свободу.

Гастон проснулся от того, что его плечо обожгло болью. Изабель, спавшая рядом с ним на широкой кровати (однажды он просто перенес ее туда, поняв, что тепло его тела — единственное, что хоть как-то согревает ее), билась в жестоком припадке. Ее пальцы, скрюченные как птичьи когти, до крови царапали его кожу.

Она кричала во сне. Это был не членораздельный крик, а сдавленный, булькающий хрип.

— Изабель! Проснись! — Гастон перехватил ее запястья, прижимая ее к матрасу. — Это сон! Ты здесь, со мной!

Она распахнула глаза, но в них плескалась непроглядная тьма эшафота.

— Пахнет... железом, — выдохнула она, колотясь в его руках. — Корзина... в ней опилки и кровь. Гастон, они пахнут железом!

Ее грудная клетка ходила ходуном. В своем кошмаре она не просто видела казнь — она физически ощущала тяжесть падающего лезвия, слышала свист рассекаемого воздуха, чувствовала на губах медный, тошнотворный вкус чужой и своей собственной смерти.

В такие моменты уговоры не действовали. Психологическая травма, помноженная на темную магию ее отца, была сильнее любых рациональных доводов. Изабель задыхалась, шрам под бархоткой начинал пульсировать и кровоточить, отзываясь на фантомный удар.

Гастон действовал инстинктивно. Он подмял ее под себя, своим весом вдавливая ее в постель, блокируя панику грубой физической силой. Он зарылся лицом в ее шею, чуть выше проклятой бархотки, и начал жадно целовать бьющуюся жилку.

— Смотри на меня, — рычал он, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости на этот мир, который сломал ее. — Смотри на меня! Ты чувствуешь, как бьется мое сердце? Чувствуешь, как я дышу? Ты жива, Изабель! Жива!

Он кусал ее кожу — не до крови, но достаточно сильно, чтобы боль от укуса перебила фантомную боль гильотины. Изабель судорожно вдохнула, ее спина выгнулась дугой, встретившись с его твердым, горячим телом. Реальность — грубая, пропахшая мужским потом и мускусом — ворвалась в ее сознание, вытесняя запах железной корзины.

Она обхватила его за шею, вцепившись в волосы, и разрыдалась. Горько, отчаянно, смывая слезами остатки кошмара.

глава восьмая

Глава 8. Резонанс и покорность

В эту ночь Гастон сделал открытие, которое навсегда изменило баланс их сил.

Когда Изабель рыдала на его груди, ее рука, как и в первый раз, машинально скользнула к тяжелой серебряной ладанке. Но теперь Гастон внимательно следил за реакцией.

Как только ее пальцы коснулись металла, шрам на ее шее перестал сочиться сукровицей. Изабель глубоко вздохнула, ее мышцы расслабились. Ладанка не просто успокаивала ее психику — она вступала в прямой резонанс с магией, удерживающей ее жизнь.

Гастон, человек из эпохи науки, понял механизм. Древний артефакт работал как батарея. Он поглощал окружающий ужас, преобразовывая его в чистую энергию, и теперь эта энергия перетекала в Изабель, заживляя, пусть и на время, ее разорванную ауру и кровоточащую плоть.

Но у этого была цена. Передача энергии требовала контакта.

Утром, когда метель за окном немного утихла, Гастон сидел в кресле, чистя саблю. Изабель подошла к нему сама. Впервые за все время ее глаза были ясными, а движения лишились механической обреченности.

Она опустилась на колени прямо перед ним. На ней была только тонкая белая сорочка, сползшая с одного плеча. Гастон замер, отложив клинок.

Изабель подняла на него взгляд. В нем больше не было паники. В нем читалась глубокая, почти пугающая преданность существа, осознавшего свою абсолютную зависимость. Она нуждалась в нем не просто как в защитнике. Она нуждалась в его энергии, в его тепле, в его артефакте, чтобы выжить.

Ее тонкие, бледные пальцы потянулись к расстегнутому вороту его рубашки и легли прямо на теплую серебряную ладанку.

— Я не смогу без тебя, — прошептала она, и в ее шелестящем голосе прозвучала нотка первобытной чувственности. — Если ты уйдешь... лезвие упадет до конца.

Гастон сглотнул. Он протянул руку и медленно, почти грубо зарылся пальцами в ее тяжелые, темные волосы, оттягивая ее голову назад. Изабель податливо подставила ему горло с неизменной черной бархоткой.

— Я не уйду, — хрипло ответил он, чувствуя, как внутри него просыпается темный, первобытный инстинкт собственника. — Ты — моя. До последнего вздоха, Изабель.

Он наклонился и грубо накрыл ее губы поцелуем, запечатывая этот молчаливый, безумный договор между живым мертвецом и солдатом, потерявшимся во времени. И в этот момент, в их добровольном безумии, они оба поняли, что из этой золотой клетки на чердаке они уже никогда не захотят выйти.

Гастон смотрел на нее, стоящую перед ним на коленях, и чувствовал, как рушатся последние бастионы его цинизма. В ее глазах, устремленных на него снизу вверх, больше не было ни обреченности жертвы, ни животного страха. Там, в глубокой, темной радужке, зажглось нечто новое — хрупкое, пугающе искреннее и бесконечно нежное. Она отдавала ему не просто тело. Она вручала ему свою расколотую надвое душу.

Он бережно взял ее за плечи и заставил подняться. Его грубые, покрытые мозолями и старыми шрамами руки скользнули по ее тонким рукам, сплетая их пальцы.

— Тебе больше не нужно бояться, — почти беззвучно произнес Гастон.

Он легко подхватил ее на руки, словно она ничего не весила. Изабель доверчиво прильнула к его груди, спрятав лицо на его плече. От нее пахло теплом, чистым льном и едва уловимым, сладковатым ароматом женской кожи, в котором наконец-то растворился запах увядания.

Гастон опустил ее на кровать, застеленную чистыми простынями. Зимний свет из узкого окна уже померк, и комнату освещало лишь янтарное, мягкое сияние углей в камине. Тени плясали на бревенчатом потолке, отгораживая их крошечный мирок от обезумевшего Парижа.

Он не спешил. Сегодня не было места грубости или отчаянию. Гастон медленно, с благоговением стянул с нее сорочку, позволяя ткани бесшумно упасть на пол. В неровном свете огня ее нагота казалась совершенной. Изабель чуть вздрогнула от прохладного воздуха, но не отвела взгляд. Она смотрела, как он расстегивает свой тяжелый мундир, как сбрасывает сапоги и рубашку, оставаясь перед ней в своей уязвимой, мужской первобытности.

Его тело было испещрено шрамами — следами войны, о которой он не помнил. Изабель протянула руку и кончиками пальцев невесомо, словно боясь причинить боль, провела по рваному рубцу на его боку. Это прикосновение было таким легким, но Гастон почувствовал, как оно прошило его разрядом тока до самого сердца.

Он лег рядом с ней, притягивая ее к себе. Контраст их тел завораживал: его смуглая, горячая, литая из мышц кожа и ее мраморная, хрупкая белизна.

Гастон начал целовать ее — медленно, глубоко, изучая каждый изгиб ее губ. Это был поцелуй, в котором он пытался передать ей всю ту жизнь, что бурлила в нем самом. Изабель ответила. Ее губы, прежде неподвижные и холодные, раскрылись навстречу, отвечая с робкой, но нарастающей жаждой. Она обхватила его за шею, ее пальцы зарылись в его густые волосы.

Его губы скользнули по ее подбородку вниз. Он покрывал невесомыми, горячими поцелуями ее ключицы, спускаясь к груди. Изабель прерывисто вздохнула, ее спина выгнулась, грудь часто задышала. Гастон ласкал ее так бережно, словно она была соткана из тончайшего хрусталя, который мог разбиться от одного неверного движения.

Серебряная ладанка, свисающая с его шеи, мягко скользила по ее коже, оставляя за собой пульсирующий, теплый след. Артефакт больше не обжигал. Он словно пел, резонируя с биением их сердец, напитывая Изабель исцеляющей энергией.

В комнате пахло тающим снегом, дровами и терпким, сладким мускусом распаренных тел. Шероховатые подушечки пальцев Гастона очерчивали линию ее бедер, вызывая на коже Изабель мелкую дрожь. Она плавилась под его руками, превращаясь из ледяной статуи в живую, трепещущую от наслаждения женщину.