Алексей Фирсов – Черная бархотка (страница 2)

Гастон бросился вперед, едва успев подхватить ее. Она билась в его руках в жестоком припадке, беззвучно шевеля губами.

Капитан перехватил ее ледяные пальцы, пытаясь отвести их от горла, и ее голова запрокинулась назад.

Гастон уставился на черную ткань, не в силах поверить своим глазам. Прямо по центру бархотки, проступая сквозь плотный материал, медленно расползалось влажное пятно. Над яремной впадиной, реагируя на звук едущей к гильотине телеги, расцветала капля свежей, алой крови.....

глава третья

Глава 3. В утробе Консьержери

Подвалы Консьержери пахли нечистотами, соломой и страхом. Этот запах въедался в волосы, оседал на языке горьким привкусом желчи. Гастон спустился по склизким каменным ступеням, держа в руке тусклый фонарь. Тюремщики, завидев синий мундир капитана Национальной гвардии, молча расступались. У Гастона был пропуск с печатью Комитета, но главное — у него был взгляд человека, который не знает пощады.

Он остановился у камеры номер восемнадцать. Тяжелый засов с лязгом отъехал в сторону.

Изабель сидела на охапке гнилой соломы в углу камеры.

В этой большой камере еще вчера было не протолкнуться, но теперь свободно. Все умерли сегодня под ножом гильотины. Остался только запах духов, пота и страха...Завтра сюда приведут новых узников.

Гастон поднял фонарь, и желтый свет выхватил из мрака ее фигуру. Она была живой. Абсолютно, мучительно живой. Ее плечи мелко дрожали от пронизывающего холода каменного мешка, тонкие пальцы покраснели. Она держала в руках кусок черствого, покрытого плесенью хлеба и механически, с усилием жевала его.

Этот простой физиологический процесс — глотание жесткой пищи, чтобы поддержать биение сердца, — ударил Гастона сильнее, чем вид крови. Дочь графа, неземное создание, давилась тюремной пайкой, потому что ее молодое тело требовало энергии. Оно отчаянно цеплялось за жизнь, в то время как в ее огромных, пустых глазах стояла абсолютная покорность смерти.

Гастон шагнул в камеру и закрыл за собой дверь. Он был безумно рад что успел. Что эту девушку не отвезли на площадь под топор. Ее тянуло к ней,как голодного к куску хлеба, как жаждущего к стакану с водой, как пьяницу к стакану вина. Его желание, его страсть была нерациональной, пугающей....Он думал о ней днем и ночью когда засыпал и утром когда просыпался в своей квартирке в мансарде.Колдовство?

— Завтра утром списки Фукье-Тенвиля лягут на стол трибунала, — его голос прозвучал глухо, разбиваясь о влажные своды. — Твоя фамилия там третья. Граф де Монфор пойдет на эшафот в полдень. Ты следом.

Изабель медленно проглотила хлеб. Она не вздрогнула. Не заплакала. Только еще плотнее закуталась в серую шаль. Черная бархотка на ее шее выделялась во мраке на белой шее, как свежая рана.

— Я знаю, — ее голос был тихим, шелестящим, лишенным всяких эмоций. — Я уже слышу, как точат нож гильотины.

Эта покорность взбесила Гастона. Он подошел вплотную, нависая над ней. От него пахло свежим воздухом, порохом и табаком.

— Я могу вычеркнуть тебя, — жестко сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Записи здесь ведутся как попало. Я могу сказать коменданту, что ты умерла от тюремной горячки час назад. Труп чей то сбросят в общую яму, а я выведу тебя отсюда под плащом гвардейца. Сюда за взятки приводят шлюх аристократам. Вроде как последнее желание. Тебя примут за шлюху.

Изабель подняла голову. В ее взгляде ничего не изменилось. Ни проблеска надежды, ни искры удивления.

— Зачем вам это, гражданин капитан? — ровно спросила она.

— Ты знаешь зачем.

Гастон опустился перед ней на одно колено. Его рациональный разум из XXI века кричал, что он совершает фатальную ошибку. Но инстинкты, разбуженные мистическим артефактом на его груди и первобытной тягой к этой сломленной девушке, взяли верх.

— Сделка проста, Изабель. Я дарю тебе жизнь. Я прячу тебя, кормлю, защищаю от этого безумного мира. А ты... отдаешь мне себя. Полностью. Без остатка. Твое тело, твоя воля будут принадлежать мне.

Он ждал пощечины. Ждал проклятий, слез, аристократической гордости. Но Изабель лишь медленно моргнула.

— Мое тело? — она посмотрела на свои дрожащие, грязные руки. — Забирайте. Оно все равно уже ничего не чувствует. Я согласна.

глава четвертая

Глава 4. Пробуждение плоти

Гастон привел ее в свою квартиру под самой крышей старого дома, неподалеку от площади Революции. Здесь было холодно, пахло пылью и старым деревом, но в камине еще тлели угли.

Как только тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отрезав их от безумия Парижа, Изабель остановилась посреди комнаты. Она не смотрела по сторонам. Она просто стояла, безвольно опустив руки, словно кукла, у которой кончился завод.

Гастон сбросил перевязь с саблей, не сводя с нее потемневших глаз. Кровь стучала в висках. Он шагнул к ней, и его большие, грубые руки легли на ее плечи. Изабель вздрогнула, но не отстранилась.

-Хочешь есть?

-Благодарю,нет...

-Вина?

-Нет....

-Воды?

-Зачем?

— Разденься, — хрипло приказал он.

Ее пальцы механически потянулись к шнуровке платья. Ни стыда, ни страха. Только мертвая, пугающая покорность. Ткань упала на пол. Изабель осталась в тонкой нижней сорочке. Сквозь полупрозрачный лен Гастон видел, как вздымается ее грудь, как быстро бьется сердце под хрупкими ребрами. От нее исходил жар живого, испуганного создания, но ее глаза оставались стеклянными.

Гастон не выдержал. Он не хотел трупа. Он хотел женщину. Именно эту....

Он сгреб ее в охапку, сминая сорочку, и впился в ее губы жестким, властным поцелуем. Изабель не отвечала, но и не сопротивлялась. Ее губы были холодными и неподвижными. Гастон застонал сквозь стиснутые зубы. Он подхватил ее на руки, швырнул на жесткую кровать и навис сверху. Грубое сукно его мундира царапало ее нежную кожу, металлические пуговицы впивались в плоть.

Это не было любовью. Это была война.

Он брал ее жадно, почти яростно, пытаясь физической болью и страстью пробить ту стену оцепенения, которой она отгородилась от мира. Воздух в комнате наполнился тяжелым дыханием, запахом пота, разгоряченной плоти и мужского отчаяния. Гастон чувствовал, как ее ногти впиваются в его плечи, как ее тело — такое горячее, такое податливое — подстраивается под его ритм.

Ее бедра инстинктивно подались навстречу, физиология взяла свое. Гастон ловил каждый ее вздох, каждое подрагивание мышц. Под его грубым напором ледяная корка начала трескаться.

— Чувствуй... — рычал он ей на ухо, кусая мочку. — Чувствуй, что ты жива.

Изабель вдруг судорожно выдохнула. Ее спина выгнулась дугой, а с губ сорвался первый, тихий стон, в котором смешались боль и внезапно вспыхнувшее наслаждение. Жизнь, пульсирующая, дикая, грязная жизнь, врывалась в нее с каждым толчком. На ее бледных щеках проступил яркий румянец, глаза потемнели, потеряв свою стеклянную пустоту. Она была здесь. С ним.

Гастон почувствовал себя победителем. Опьяненный властью над ее пробуждающимся телом, он покрывал поцелуями ее ключицы, спускаясь всё ниже, вдыхая сладковатый аромат ее кожи, который больше не казался мертвенным.

глава пятая

Глава 5. Фантом

Комната тонула в полумраке, разрываемом лишь красноватыми всполохами камина. Изабель больше не была безвольной куклой. Она извивалась под Гастоном, ее дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, горячие стоны. Животная страсть, темная и отчаянная, захлестнула их обоих.

Она обхватила его ногами, прижимаясь так тесно, словно хотела вплавиться в его тело, раствориться в его силе. Гастон терял рассудок. Контраст между окружающей их смертью и этим пульсирующим, влажным комком жизни на его кровати сводил с ума.

Ему хотелось поглотить ее целиком, владеть каждым дюймом ее кожи. Его губы скользили по ее взмокшей шее, обжигая поцелуями фарфоровую белизну.

— Изабель... — выдохнул он, чувствуя, как внутри нарастает волна разрядки.

Его пальцы инстинктивно потянулись вверх. Ему мешала эта нелепая деталь. Черная бархотка. Она казалась жесткой, инородной преградой на пути к ее пульсу. Гастон хотел поцеловать бьющуюся жилку, хотел почувствовать ток ее крови губами.

Не прерывая ритмичных движений, он подцепил край черного бархата указательным пальцем и потянул вниз, намереваясь сдернуть украшение.

В ту же долю секунды сладострастный стон Изабель оборвался.

Ее тело мгновенно одеревенело. Глаза распахнулись так широко, что белки блеснули в темноте безумным, диким светом. Зрачки сузились в булавки.

Она издала крик.

Это не был крик испуганной женщины. Это был нечеловеческий, утробный вопль животного, которому наживую вспарывают брюхо. Вопль чистого, беспримесного ужаса.

— Нет! — она ударила Гастона в грудь с такой неестественной силой, что он едва не слетел с кровати. — Нет! Нет!

Эротическое наваждение лопнуло, как мыльный пузырь, сменившись леденящим хоррором. Изабель забилась в истерике. Она скребла ногтями простыни, ее ноги судорожно пинали воздух. Она вжалась в спинку кровати, обхватив шею обеими руками, намертво вцепившись в бархотку, словно пытаясь удержать собственную голову.

— Лезвие! — визжала она, захлебываясь слюной и слезами, глядя сквозь Гастона в невидимую пустоту. — Оно падает! Господи, оно холодное!

Ее голос сорвался на жуткий, булькающий хрип. Гастон, тяжело дыша, замер над ней, чувствуя, как волосы на руках встают дыбом. Ладанка на его груди внезапно стала обжигающе ледяной, словно впитала в себя холод самой смерти.