Алексей Фирсов – Черная бархотка (страница 1)
Черная бархотка
глава первая
Глава 1. Призрак из-под Бахмута
Декабрьский ветер не приносил свежести. Он волочил по узким парижским улицам колючую ледяную крошку, смешанную с запахом немытых тел, лошадиного навоза и кислого вина. Но хуже всего был другой запах. Металлический, сладковато-приторный, въевшийся в самую брусчатку. Запах свежей крови.
Капитан Национальной гвардии Гастон Леруа стоял у края площади Революции, Жесткая ткань высокого воротника натирала шею, но он почти не обращал на это внимания. Его взгляд был устремлен на эшафот, хотя мыслями он находился в другом столетии.
Гастон не помнил точно, как умер. Его последним воспоминанием из двадцать первого века был промозглый, разъедающий кости холод в окопе под Бахмутом. Искореженная земля, запах тротила и тот самый мерзкий, высокий жужжащий звук в сером небе. Звук FPV-дрона, пикирующего прямо на его позицию. А потом — ослепительная вспышка, выжегшая сетчатку, и абсолютная, звенящая пустота.
Он должен был сгнить в донбасской грязи. Но вместо этого, два года назад, он очнулся в грязной сточной канаве Парижа тысяча семьсот девяносто второго года. Живой. В чужом теле или, возможно, в своем собственном, но перестроенном под реалии этой эпохи. Он почти забыл свое настоящее имя. Да и зачем его помнить. "А может я попал в ад?"
Его спасло его хобби. Там, в прошлой — или будущей? — жизни Гастон запоем читал книги по истории. Военная стратегия, политика, мемуары. Он знал наизусть даты сражений, имена палачей и диктаторов. Он знал, что через несколько месяцев отрубят голову Людовику XVI, знал, когда взойдет звезда Наполеона, знал, что будет происходить в мире следующие двести лет. Это знание делало его циничным наблюдателем. Гастон принял для себя жесткое правило: **не вмешиваться**. Он плыл по кровавому течению Французской революции, как щепка. Наблюдал, оценивал, выживал. Спасать кого-то в этом безумии было самоубийством. История должна была сожрать своих детей, и он не собирался вставать у нее на пути.
Толпа на площади радостно взревела — нож гильотины со стуком рухнул вниз, оборвав чью-то жизнь. Женщины-вязальщицы заулюлюкали. Гастон почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.
Его рука инстинктивно скользнула под мундир, пальцы нащупали на голой груди холодный металл. Тяжелая серебряная ладанка. Она оказалась на его шее в тот самый момент, когда он очнулся в этом времени. Чужая, старинная вещь, покрытая непонятными символами. Поначалу она пугала его до дрожи, казалась меткой дьявола. Но со временем он понял ее истинную суть.
Как только панические атаки, порожденные ПТСР и ужасами двух войн, грозили разорвать его психику, ладанка начинала пульсировать. Она испускала странное, ровное тепло, которое проникало под кожу, словно химический транквилизатор. Она вычищала страх, оставляя холодную, расчетливую уверенность. Артефакт был его якорем, не дававшим сойти с ума среди оторванных голов и безумия толпы.
Гастон глубоко вдохнул, позволяя серебру успокоить расшатанные нервы. Он снова стал идеальным солдатом, винтиком в машине Террора.
— Капитан Леруа!
Резкий окрик заставил его обернуться. К нему сквозь толпу пробирался человек, чье появление никогда не сулило ничего хорошего.
Это был комиссар Шометт — тощий, желчный функционер с бегающими глазками, кутающийся в трехцветный шарф, который заменял ему и тепло, и совесть.
— У вас новый приказ, капитан, — прошипел комиссар, выпуская изо рта облачко пара и протягивая сложенный лист бумаги. — Комитет требует немедленных действий. Поступил донос.
Гастон взял ордер, пробежавшись взглядом по неровным строчкам.
«Граф Этьен де Монфор. Обвинение в сношениях с эмигрантами и укрывательстве контрреволюционных элементов».
Де Монфор. Старинный род. Ходили слухи, что старик увлекался алхимией и оккультизмом. Гастон мог предсказать финал: графа казнят. Как и всех, на кого ложился взгляд Комитета спасения. Гражданин ФукеТенвиль в трибунале не знал слово "жалость". Бывший королевский прокурор словно мстил за свою жизнь неудачника....Очередная страница учебника истории, написанная кровью.
— Берите дюжину своих лучших людей, Леруа, — распорядился Шометт. — И переверните там всё вверх дном. Ищите бумаги, тайники, золото. Мы должны вырвать эту аристократическую заразу с корнем.
— Будет исполнено, гражданин комиссар, — сухо ответил Гастон, козырнув.
Он развернулся и подал знак своим гвардейцам. Отряд двинулся сквозь заснеженные, продуваемые ветром улицы. Гастон шел впереди, тяжелая сабля ритмично била по бедру. Он оценивал своих людей взглядом профессионального военного: сброд, вооруженный мушкетами, не знающий ни тактики, ни дисциплины. Но для обысков и конвоирования смертников они годились. Гастон просто играл свою роль. Он — капитан Республики. Его дело — выполнять приказы, чтобы его собственная голова осталась на плечах.
Они вышли к предместью Сен-Жермен. Особняк де Монфоров возвышался в конце улицы мрачной громадой. Высокие кованые ворота, закрытые ставни на первом этаже. Дом казался вымершим, затерянным островком аристократии посреди бушующего плебейского океана.
Гастон остановился перед массивными дверями. И в этот момент серебряная ладанка на его груди внезапно стала горячей.
Это не было привычным успокаивающим теплом. Металл обжигал кожу, словно предупреждая об опасности. Гастон нахмурился. За два года артефакт вел себя так лишь однажды — когда Гастон оказался в склепе с тифозными трупами. Ладанка реагировала на Смерть. На какую-то концентрированную, нечеловеческую тьму, таящуюся за этими резными дубовыми дверями.
Рациональный разум требовал развернуться и уйти. Но приказ есть приказ.
— Ломайте, — скомандовал он.
Двое дюжих гвардейцев ударили прикладами по замку. Дерево жалобно хрустнуло, и створки распахнулись. Отряд ввалился в просторный холл, оставляя грязные следы на блестящем мраморе.
В нос Гастону ударил странный запах. В заброшенном, холодном особняке пахло пылью, старым воском и... явно ощутимым ароматом формалина и увядающих лилий. Запах морга и похорон.
На верхней площадке парадной лестницы, совершенно безмолвно, стоял старик в потертом камзоле. Граф Этьен де Монфор ждал их. И его взгляд заставил волосы на затылке Гастона встать дыбом.
глава вторая
Глава 2. Черная бархотка
Граф был пугающе спокоен. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, походило на желтый пергамент, а в выцветших глазах не было ни капли страха. Только бездонная усталость человека, который переступил черту, за которой кончается земное безумие и начинается нечто худшее.
— Именем Республики! — эхо глубокого голоса Гастона отразилось от сводчатых потолков. Он положил руку на эфес сабли, готовый к любому сопротивлению. — Граф де Монфор, вы арестованы.
— Я готов следовать за вами, господа, — голос старика был тихим, шелестящим. — Прошу, не крушите дом. Моя семья...
— Обыскать всё! — рявкнул Гастон, перебивая его.
Солдаты с грохотом рассыпались по комнатам. Зазвенело разбиваемое стекло, послышался треск разрываемой обивки кресел. Гастон, чеканя шаг, стал подниматься по лестнице к графу. Ладанка на груди пульсировала в бешеном ритме. Металл почти жег кожу.
И вдруг за спиной графа скрипнула тяжелая дверь спальни.
Гастон перевел взгляд и замер. Дыхание перехватило, а вся его выверенная система холодного наблюдения дала трещину.
На пороге стояла девушка.
Она была хрупкой, как фарфоровая кукла, укутанной в простую темно-серую шаль. Но ее лицо... Оно было нечеловечески прекрасным. Мраморно-белая, идеальная кожа контрастировала с огромными темными глазами, в которых плескалась такая первобытная тоска, что Гастон почувствовал физический удар под дых. Она была абсолютно живой — он видел, как вздымается ее грудь, чувствовал ее животное тепло, — но над ней висела аура обреченности.
Гастона, циничного наемника из XXI века, накрыла волна дикого, неконтролируемого вожделения, смешанного с ледяным мистическим ужасом. Это была первобытная химия. Ему одновременно хотелось заслонить ее собой от своих же солдат и... грубо прижать к стене, чтобы почувствовать ее пульс.
Его взгляд хищника мгновенно выхватил деталь, которая выбивалась из образа. На ее тонкой шее плотно сидела **широкая черная бархотка**. Она выглядела чужеродно, как грубая траурная повязка на теле ангела.
— Изабель... — с надрывом выдохнул граф, бросившись к ней. — Вернись в комнату!
Она не смотрела на отца. Ее взгляд был прикован к Гастону, к крови на его обшлагах.
— Она поедет с нами, — хрипло произнес Гастон, делая шаг к ней. Правило невмешательства трещало по швам.
— Нет! — граф де Монфор потерял свое хваленое спокойствие. Он вцепился в мундир капитана. — Умоляю! Она больна! Возьмите мою жизнь, но оставьте Изабель!
Гастон жестко отшвырнул старика. Но, глядя на дрожащую девушку, он почувствовал, как внутри просыпается что-то забытое, человеческое.
В этот момент с улицы, сквозь разбитое окно, донесся мерный, нарастающий грохот.
*Стук. Стук. Стук.*
По брусчатке катилась телега смертников. Кто-то в толпе на улице пьяно завопил: «Готовьте корзины для новых голов!».
То, что произошло в следующую секунду, разрушило картину мира Гастона.
Изабель издала сдавленный, неестественный хрип. Ее глаза закатились. Она судорожно вцепилась пальцами в свою шею, прямо поверх бархотки, словно невидимое лезвие начало дробить ее позвонки. Она стала оседать на пол, задыхаясь.