и небо грянуло лавиной.
Мелькнули будто исполины
в лазури, где исчезло «я».
Лежал он близ тропы войны.
Сачок безмолвствовал, потерян.
И Ангел, что остался верен,
взошёл к нему из глубины.
И опрокинут, как Иов,
пред звоном вечной вертикали,
следил зрачками за стихами
средь беззаконных облаков…
Набоков – ласточка?
Запомнишь вон ласточку ту?
Над вечереющим прудом…
Он вспомнил Фета над прудом —
в крылах мелькнувших различая
мерцавшей клинописи дом —
Египта слово – иль Китая?
И в клюве веточка – венок —
в гнездо крылатому поэту.
Запомни ласточку, как Бог
тебе помог запомнить эту…
Подле Лауры[12]
– Что делать мне теперь
повеса, дьявол? – Лаура.
Лаура во плоти? Помилуй, Слово!
На карточках мерцают письмена,
как бабочки, что оживают снова
от запредельного чужого сна.
Сплетая ткань прозрений и наитий,
заминок нет в письме на свете том.
Судьба шагнет в иллюзию событий,
верстая неразгаданности том.
Огонь незримый, подбираясь к платью,
дарует жизнь, прозренье и тоску.
О, как телесны книжные объятья,
переплавляя будущность в строку.
Лаура, боль, любовь, предвоплощенье
бессмертия – там, в белых облаках
мерцает одиночество прощенья,
еще не растворенное в веках.
Глина Оредежи
..Мое ль безумие бормочет
твоя ли музыка растет…
1.
Из этой глины вылеплен Адам,
и обожжен известием бездонным
о жертве Богу и другим богам,
под пологом лесным, сине-зеленым.
И остужен каленым родником,
несущим свет и тающее слово.
Сюда Набоков приходил тайком —
еще не Сирин, – к бабочкам лиловым.
2.
Плотина в жгут затягивает реку,
чтоб выпростать отчаянный поток.
Над Оредежью приоткрыто веко,
и чуть слезится в мареве зрачок.
Пещерный житель горних лабиринтов,
он смотрит, как лобзают облака
сквозные души снов полузабытых, —
и видит нас, идущих сквозь века…
3.
Хозяин спит, и пустотой надмирной
объяты высь, и дом, и немота. 
