я лежу, и кокон душно-сладкий
обвивается вокруг тетрадки —
не пошевелиться мне, не встать.
Золотистого луча дождусь,
чтоб уже не слухом и не зреньем,
но глухонемым стихотвореньем
в белизне слепящей растворюсь.
Здесь черта. И чутким хоботком
я во сне нащупаю удары
з д е с ь, где в сердце брызжет сок янтарный —
и проснусь, неведеньем влеком.
«Карта Петербурга расцветает…»
И вот ведут меня к оврагу…
Карта Петербурга расцветает
красками столетий и времён.
Пролетает искренняя стая,
над домами простирая звон.
Оживают реки и каналы,
суетою полнятся мосты.
Поезда отходят от вокзалов,
корабли приходят из мечты.
Город мой – потёртая бумага.
положу его письмом в конверт.
Адрес: – Беспредельность. Дно оврага.
Снег запорошит немой ответ.
На Родине
И – всякой яви совершеннее —
Сон о родной стране
Как будто вернуться на родину летом
Нам выпало. Нива густая шумит.
– А как вы вернулись?
– Ни слова об этом.
Колышется время, и тает зенит.
Когда мы вернулись в родное именье,
то местоименьем цвела тишина —
холодные струны, и звёзд озаренье,
и запах сирени, сводящей с ума.
Черёмухи запах, жасмина, левкоя,
и горький букет недосказанных слов…
А небо в России, как встарь, грозовое,
и слышится уханье каторжных сов.
Молчание нивы – густое молчанье:
зерно отдаёт себя небу и льну.
Дозволь мне земли успокоить дыханье —
я к травам её напоследок прильну…
Начало века
Как манускрипт начала века,
листаю город по ночам.
О Питер! призрачный и блеклый,
ты свет невидимый – очам!
В себя вобравший даль пространства,
ты долу опускаешь нить, —
распутывать клубок бесстрастный
и в небо тайно уходить.
Окутан ширмою зеркальной,
ты отражаешь города,
чьи души ночью, в час печальный,
сквозь сон слетаются с ю д а.
Где кони стынут в отдаленье,
и в небо смотрится река,
и грань меж нею и забвеньем
небесным – зыбка и тонка…
Тропа Набокова
Альпийское нечто…
Тропа скользнула, как змея, 
