Алексей Елисеев – Warhammer 40,000. Семь Клятв Святой Девы (страница 4)

— Верные слуги Императора, — произнесла Аврелия.

Её голос оказался под стать внешности — ровный, мягкий и вместе с тем сильный. Услышав его, писарь сам выпрямил спину, кладовщик опустил глаза, а раненый на носилках на пару вдохов перестал стонать. Этот голос позволял окружающим самим решить, что сейчас вокруг не грязная приёмка обоза, а часть великой службы, сродни священнодействию.

Кладовщик, минуту назад готовый бодаться за мешки, притих. Даже Тимон перестал ёрзать и топтаться на месте.

— Вы принесли к стенам Святой Вероники боль, верность и павших, — продолжила леди‑регент. — Крепость примет их имена. Святая услышит их у саркофага. Бог‑Император не оставит без взгляда тех, кто дошёл до Его порога даже после смерти.

Слова были правильные. К ним нельзя было придраться, не выглядя мелким, грязным и злым человеком, который спорит с утешением для мёртвых.

Но я обратил внимание не на слова и даже не на скрытый в них смысл, а на то, как служитель успел подложить чистую ткань на край ближайших носилок раньше, чем Аврелия положила туда пальцы. Писарь уже открыл новую страницу ведомости и поставил перо над новой строкой. Церемониймейстер двумя уверенными жестами выбрал тела с целыми лицами, и помощники сразу взялись за их каталки. Стражи тем временем оттеснили носилки с живыми к стене, чтобы центральная часть прохода осталась чистой для транспортировки погибших, которых можно было показать леди‑регенту.

Тимон тихо сказал:

— Как она красиво говорит…

— Красиво или нет, — пожал плечами я. — Только вон тот у стены сейчас не от некрасивых слов умирает.

Тимон повернул голову к раненому. Тот лежал тихо, слишком тихо, а повязка у бедра уже потемнела от крови.

— Ему в госпиталь надо срочно, — прошептал Тимон.

— Вот теперь ты понимаешь, о чём я, — кивнул я.

Тимон замолчал. На этот раз не обиделся. Смотрел на раненого и думал — что для него уже было почти подвигом.

Церемониймейстер раскрыл перед Аврелией список и двумя пальцами придержал верхний лист, чтобы ветер из арки не завернул угол.

— Миледи‑регент, три тела готовы к почётному обряду у саркофага Святой Девы, — произнёс он. — Их перенесут в зал подготовки павших. Омовение, новый саван, проверка имплантов, затем каталка до круга в зале саркофага.

Я сжал зубы, чувствуя, как внутри закипает что‑то тяжёлое, кислое. Вот теперь слово «почётный» встало на своё место — мёртвым готовили омовение и путь к Святой Веронике, а живые ждали у стены, пока госпитальный шлюз проходил обеззараживание. Мёртвым — саван, живым — ожидание в грязи и крови. И все назовут это честью.

— Покажите, — коротко сказала Аврелия.

Писарь ткнул пальцем в три строки и заговорил громче, чтобы слышала свита:

— Офицер крепостной стражи Торий Валл. Офицер крепостной стражи Мартен Грис. Связист северного редута Иллар Дорн. Все трое доставлены с внешнего рубежа. Тела пригодны к подготовке для обряда.

Я посмотрел на выбранных. Два офицера лежали с целыми лицами, без пробитых черепов и крупных ожогов. Связисту повезло ещё больше: горловой имплант уцелел, кабельные гнёзда под челюстью не выгорели, шейная пластина держалась на месте. Для церемониймейстера это были хорошие лица под чистый саван. Для медикае‑службы — годные узлы, которые можно снять до кремации. Для писаря — аккуратная строка в ведомости. А на их бирки санитарные отметки сопровождения я поставить‑то и не успел…

Я потянулся к первой бирке. Писарь это заметил и окрикнул меня:

— Санитар Кром, тела уже выбраны! Что ты делаешь?!

— Вот поэтому я и ставлю отметку сопровождения, — процедил я в ответ.

— Для почётной партии достаточно и регентской печати.

— Для церемонии — может быть. Для санитарной ведомости — нет, — возразил я, не отводя взгляда.

Он открыл рот, чтобы продолжить спор, но Аврелия подняла ладонь в белой перчатке.

— Пусть санитар исполнит малую обязанность, — сказала она. — Великий порядок держится на точности малых служб. Как твоё имя, санитар?

Писарь тут же закрыл рот так быстро, что, казалось, щёлкнули его зубы.

— Матвей Кром, миледи, — быстро поклонился я.

И поставил на бирках номер смены и короткую метку осмотра.

Леди‑регент подошла к носилкам раненого с обрубком руки. Он лежал у стены, куда его отодвинули стражи, и держал культю у груди. Жгуты были наложены паршиво. Кровь сочилась уже сквозь бинты. Лицо у него посерело, губы растрескались, взгляд блуждал от меня к госпитальному шлюзу и обратно.

— Этому гвардейцу необходимо попасть в госпиталь, — пояснил я.

Церемониймейстер повернулся ко мне.

— Госпитальный шлюз закрыт до окончания обеззараживания после споровой тревоги.

— Тогда в обход через малый медикае‑вход.

— Малый вход затворён печатью Адептус Механикус.

— Значит, печать техножрецов необходимо снять, — сообщил я ему. — Иначе живые герои очень скоро станут мёртвыми.

Писарь вздохнул — тихо, едва слышно, но я уловил этот звук.

Аврелия подошла ближе к раненому.

— Ваше имя? — спросила она тихо, но её услышали все.

Раненый попытался ответить, но вместо имени вырвался лишь влажный, прерывистый звук, похожий на всхлип. Я наклонился к его шейной табличке.

— Артель Восс, боец крепостной стражи, третья стрелковая рота, — прочитал я.

— Артель Восс, — повторила Аврелия.

Она произнесла это так, будто знала его давно, будто это имя было ей дорого. От этого стало не по себе — человек, чьё имя произносят с такой интонацией перед смертью, словно прощается не с жизнью, а с какой‑то несправедливостью, и прощает тех, кто не успел ему помочь.

— Ты дошёл до порога Святой Вероники, — сказала она мягко. — Твоя кровь не потеряна. Твою боль услышат у саркофага Святой Девы.

Раненый перестал дёргаться. Я видел такое и раньше, только после хорошей дозы обезболивающего, когда боль отступает. Только сейчас никто ничего не вводил. Белая перчатка Аврелии легла рядом с его пальцами на чистую ткань, которую помощник успел подложить под её руку.

Тимон прошептал:

— Благословение…

— Быть не может, — прошептал я. — Как так‑то?

Тимон посмотрел на меня испуганно и зло. Ему хотелось верить в чудо. Я его понимал. Когда вокруг кровь, гарь, мёртвые и закрытый госпитальный шлюз, человек хватается за чудо обеими руками, даже если у чуда белые перчатки и регентская печать.

Артель Восс умер спокойно. Пальцы у него разжались. Лицо стало мягче. Дыхание сначала выровнялось, потом ушло совсем. Писарь нашёл нужную строку так быстро, будто ждал этого с самого начала.

— Стрелок крепостной стражи Артель Восс, павший у порога Святой Вероники, — произнёс он буднично.

Служитель рядом повторил имя. Певчие сервиторы подняли голос на одну ноту. Я сжал край носилок так, что костяшки побелели.

— Он был живой…

Аврелия повернула ко мне лицо. В её взгляде не было ни осуждения, ни оправдания, только тихая уверенность.

— Он был верен, — ответила она. — До конца.

— Ему нужен был новый жгут и госпиталь, — возразил я.

— Милость. Ему нужна была милость, — возразила она спокойно. — Иногда человек доходит не до лечения, санитар Кром, а до смысла.

Тимон застыл рядом. Церемониймейстер смотрел на меня так, будто пока не выбрал, в какую графу меня записать. Грубость? Может, нарушение сословных правил или недостаток благочестия.

Спорить дальше — значит дать им повод отстранить меня от службы. На секунду я даже задумался, чтобы продолжить и способствовать этому варианту развития событий. Тогда я отдохну. Артеля Восса я уже не вернул бы всё равно. Зато трое выбранных мёртвых ещё лежали с моими отметками на бирках. Иногда Бог‑Император даёт человеку не победу, а просто следующую возможность не провалить всё окончательно.

Аврелия словно услышала то, чего я не сказал.

— Санитар Кром, — произнесла она, — вы сопроводите почётную партию до зала подготовки павших. Ваши отметки должны быть сохранены в ведомости. Я не хочу, чтобы малая служба сказала потом, будто траурная церемония нарушила порядок проверки.

Писарь быстро поставил в журнале новую пометку.

Теперь всё выглядело законно. И это немного меня успокоило. Меня спокойно и добровольно пропускали внутрь, но не потому, что я настоял на этом. Меня просто вписали в маршрут потому, что так было удобнее для всех.

Тимон дёрнул меня за рукав.