Алексей Елисеев – Warhammer 40,000. Семь Клятв Святой Девы (страница 3)

Писари такие метки не любили. С ними тело нельзя было тихо увести без старшего медикатора. Тимон заметил это.

— Ты зачем это делаешь? — спросил он.

— Чтобы без меня их не провели дальше.

— Почему?

Я затянул ремень на каталке и вытер пальцы о тряпку.

— Потому что связист с целым горлом, два офицера с целыми головами и рабочие импланты слишком удобны для почётного маршрута.

— Удобны для чего?

— Вот это и узнаем, если они не исчезнут раньше, чем мы с тобой.

Он ничего не ответил. Может, не понял. Может, понял и пожалел. Над воротами раздался удар медного церемониального колокола, и этот звук, в отличие от резкого и тревожного боя боевого набата, который гнал людей на стены, прозвучал ниже, гуще и как-то слишком уж аккуратно. Он не призывал нас идти на убой, а скорее требовал выпрямиться, принять благочестивый вид и, что самое важное, не мешать начальству проходить по своим делам.

Следом за колоколом певчие-сервиторы внутри крепости сменили литанию, из-за чего ритм стал торжественнее, а слова, поднятые на более высокую ноту, долетели до нас вместе с порывом ветра, принеся обрывки строк о святой крови, чистой жертве и вечном заступничестве. Охранники синхронно выпрямились, а писарь вдруг прикрыл журнал ладонью, хотя минуту назад он совершенно не заботился о том, чтобы защитить бумагу от мокрого снега.

Кладовщик, стоявший у мешков с семенным фондом, внезапно замолчал и поспешно подтянул живот, стараясь казаться стройнее. Из внутреннего прохода вышел церемониймейстер в тяжёлом чёрном плаще. Окинул приёмную плиту внутреннего атриума холодным взглядом и мгновенно обнаружил всё, что мог посчитать изъяном в общей красоте момента.

— Освободить центральную полосу, — распорядился он, даже не глядя на нас, — складской груз переместить к правой стене, санитарные каталки сдвинуть левее, а почётный проход подготовить к встрече леди-регента.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Я заметил, как кладовщик сжал кулаки, и перевёл взгляд с мешков на мертвецов, задержавшись на носилках с гвардейцем, которому госпитальный шлюз был уже совершенно не нужен. И в этот момент осознал, что смена стала ощутимо хуже именно тогда, когда вокруг начали наводить эту стерильную, выхолощенную красоту.

В проходе под аквилой мелькнула белая перчатка из атласного шлка на чёрном траурном рукаве, и следом за ней в арку вошла леди-регент Аврелия де ля Восс. Два стража в чёрных кирасах шли перед ней, грубо оттесняя носилки к стене, пока церемониймейстер вышагивал впереди, а сервочерепы приподнимались выше, чтобы не висеть у неё над плечом. Аврелия ступила на приёмную плиту с таким спокойствием, будто кровь на скалобетоне, едкий запах трупной химии и доносившиеся из госпитального шлюза крики были не грязью, а всего лишь плохо подготовленной частью торжественной церемонии.

Под траурной вуалью я разглядел волосы цвета спелой пшеницы. Чёрные глаза леди-регента смотрели на мир внимательно и бесстрастно. Её платье с декольте почти до пупка подчёркивало грудь и талию с такой безупречной строгостью, что я моментально вспомнил, как давно не видел ничего, кроме мертвецов, окровавленных бинтов и чужих носков.

Тимон поднял голову и застыл, отчего рама каталки в его руках дрогнула, и надзиратель, укрытый саваном, медленно съехал на палец к самому краю.

— Какая она… — едва слышно прошептал Тимон, продолжая смотреть на неё. — Какая она…

Я перехватил край каталки, вернул мёртвого в устойчивое положение и отвесил Тимону звонкий подзатыльник, потому как, если этот худой балбес сейчас уронит покойника прямо под ноги регентской свите, нас обоих отправят чистить отвал флигеля крематоров до конца декады.

— На саван смотри, балбес, — прошипел я ему на ухо, — красота начальства не повод ронять покойника с каталки.

Тимон клацнул зубами, покраснел до самых ушей и снова мёртвой хваткой вцепился в раму. Я посмотрел на белую перчатку Аврелии, понимая, что в нашем деле такая чистота среди крови почти всегда означает одно, а именно то, что сейчас грязную работу заставят выглядеть священной.

Я заметил, как рука Аврелии де ля Восс в белой атласной перчатке замерла над ведомостью, и тут же писарь у ворот перестал казаться обычным бюрократом с журналом — он вдруг стал частью чего‑то большего, почти священного. Он вытянулся в струнку, прижал стилус к груди и склонился так низко, что серебряная цепочка на шее звонко ударилась о край металлической подставки.

Аврелия даже не взглянула в его сторону. Её внимание было где‑то дальше, за пределами этого двора, заполненного носилками и каталками.

Двое стражей в чёрных кирасах шагнули вперёд и аккуратно, но непреклонно оттеснили носилки с ранеными к левой стене. Один взялся за раму, второй переставил заднюю ножку — и человек с перевязанным бедром тихо застонал, когда носилки дёрнулись на стыке плит. Служитель из свиты леди‑регента тут же положил ему на грудь молитвенную табличку, словно эта безмолвная реликвия могла заменить нормальную перевязку и бережную переноску.

Я перехватил переднюю ручку носилок.

— Ровнее, — бросил я стражу. — Он ещё живой.

Страж посмотрел на меня сквозь визор шлема. Его лицо было скуластым, скучным и каким‑то казённым, будто отлитым по единому шаблону. Спорить с ним не имело смысла — пока не вмешается тот, кому он подчиняется.

— Мне приказано освободить дорогу, — ответил страж.

— Даже если тебе придётся добивать наших раненых? — осторожно уточнил я, стараясь не выдать раздражения.

Он открыл рот, чтобы что‑то сказать, но Аврелия лишь слегка повернула голову. Этого оказалось достаточно: страж тут же поправил носилки, убрал заднюю ножку с трещины между плитами и отступил на полшага. Так и работает настоящая власть — без криков, без угроз, одним только взглядом.

Тимон рядом шумно выдохнул.

— Она ему даже ничего не сказала, — шёпотом произнёс он.

— Вот именно, — кивнул я.

— И он всё сразу понял.

— Страшные люди редко повторяют два раза, — добавил я, наблюдая, как страж отступает в сторону, освобождая проход.

Тимон проглотил ответ и уставился в пол. Молодец. Иногда подмастерье лучше хвалить молчанием — так не испортишь тот редкий момент, когда он действительно полезен.

Церемониймейстер выступил вперёд перед свитой. Тяжёлый чёрный плащ окутывал его плечи, серебряная цепь должности блестела на груди, а гладкое лицо казалось лишённым возраста. В руке он держал посох с маленькой аквилой — не боевой, не молитвенный, а предназначенный для указаний. Он коротко постучал им по скалобетону, и служители тут же начали двигать каталки с мертвецами и носилки с ранеными, освобождая путь для Аврелии.

Кладовщика оттеснили от мешков с репкой, но он не ушёл. Вместо этого он встал боком, поставил сапог на угол нижнего брезента и держал его так, будто это был не казённый семенной фонд, а его личный запас еды. Один из служителей потянул мешок к мокрому стоку.

— Туда нельзя, — резко сказал я.

Церемониймейстер медленно повернул ко мне лицо.

— Центральная полоса должна быть свободна, — произнёс он ровным голосом.

— Мешки наберут трупной воды, — возразил я. — Если в них попадёт кровь или споры, нижние ярусы жилых куполов будут голодать.

Кладовщик шумно втянул воздух и посмотрел на меня уже не как на идиота с покойниками, а как на того, кто понимает ценность семенного фонда.

Церемониймейстер смерил меня долгим взглядом, потом перевёл глаза на мешки и на лужу возле дренажного стока.

— К правой стене, — наконец распорядился он. — Одним рядом. Нижние мешки на сухую плиту, брезент подвернуть.

Двое служителей подхватили нижние мешки, переставили их и выровняли ряд вдоль стены. Я толкнул нашу каталку левее, чтобы колёса не цепляли нижний ряд. Тимон помог сзади и, к моему удивлению, почти не мешал.

— Видишь? — спросил я.

— Что? — не понял он.

— Когда человек прав по факту, даже церемониймейстер иногда вспоминает, что еда важнее красивого прохода по атриуму.

— Он всё равно на тебя смотрел, как на сквига… — прошептал Тимон.

— Главное, чтобы не велел меня сжечь вместе со сквигом, — усмехнулся я.

Тимон хотел улыбнуться, но не успел.

Певчие сервиторы внутри ворот грянули литанию. Их металлические голоса возвысились, заполняя пространство двора. Они пели о Святой Веронике Алой Купели, о крови, которой держится северная Горловина, и о Боге‑Императоре, который принимает павших без ошибки, даже если крепостной писарь иногда путает строку. Последнее, конечно, в литании не звучало — это я добавил уже для себя. Бог‑Император простит, если у Него не заняты обе руки войной.

Аврелия де ля Восс вышла на центральную полосу. Два стража в чёрных кирасах шли перед ней, церемониймейстер следил, чтобы край дорожной ткани не попал в грязную воду. Два сервочерепа поднялись выше, освобождая ей проход, и линзы в человеческих черепах развернулись к мёртвым. Они висели над её плечами, как и положено механизмам при церемониальном проходе власти.

Аврелия остановилась у первой каталки. Я увидел её ближе и удивился, почему Тимон от вида этой красоты не упал в обморок. Пшеничные волосы лежали под траурной вуалью ровно, без единой выбившейся пряди. Она была прекрасна настолько, насколько вообще может быть совершенна смертная женщина. Но мой взгляд то и дело возвращался к её перчаткам.

Белый шёлк. Тонкий шов. Чистые пальцы. Дорогая вещь. Вокруг — мокрый скалобетон, изгвазданный кровью, трупной химией и грязью с сапог, а её перчатки оставались безупречно белыми. Значит, кто‑то заранее думал, куда она поставит ногу и куда положит руку. Служители подкладывали ткань, отводили носилки, убирали мешки. Аврелия оставалась чистой не потому, что вокруг не было грязи. Просто грязь убирали с её пути чужими руками раньше, чем она доходила до неё.