Алексей Елисеев – Warhammer 40,000. Семь Клятв Святой Девы (страница 2)

— А у нас в крепости почему не прорастают? — спросил Тимон, и я заподозрил, что ему просто хотелось потрепаться.

— Холодно у нас...

Вокс-динамик под аквилой снова закашлял, и служитель объявил, что увольнения санитарных смен в нижние ярусы куполов переносятся до полного закрытия приёмки павших. Тимон поднял голову.

— Увольнения отменили? — и снова спросил, на этот раз грустно.

— Тебе туда зачем?

— Просто спросил...

— «Просто» он спросил, — повторил я и толкнул каталку дальше. — Взрослые санитары перед редкими увольнениями ведут себя хуже сервиторов после сбоя. Один скоблит сапоги, другой меняет рубаху, третий нюхает подмышки и врёт, что запах ещё терпим. Брикс однажды вообще натёр лицо дезраствором, потому что перепутал флакон с одеколоном, и всё равно ушёл довольный.

Тимон покосился на меня.

— А зачем они так делают?

— Чтобы в нижних ярусах куполов их не приняли за заразные останки.

Он задумался.

— И помогает?

— Иногда. Если девушка добрая, свет плохой и у неё тоже была тяжёлая смена.

Тимон покраснел, но взгляд не отвёл. — Ты тогда смотрел на них с таким видом, будто перед тобой открыли тайную книгу взрослой жизни, — сказал я. — Я тебе затрещину выписал и велел мыть кружки. Знаешь, почему?

— Почему? — насупился Тимон.

— Для профилактики. Чтобы ты знал, что тайная книга взрослой жизни написана кровью, потом, масеком и обычно подозрительно воняет чужими нестиранными носками.

— Я просто смотрел...

— Вот с этого всё дурное и начинается. Труд лучше всего избавляет от грешных мыслей.

Кладовщик у мешков с семенами снова сунулся ко мне. Это был плотный, плечистый мужик с туповатым выражением лица. На правой щеке у него белел старый ожог от обморожения, руки бугрились мозолями, а на поясе висела связка тяжёлых свинцовых пломб.

— Санитар, оттащи своих покойников от семенного фонда! — крикнул он. — Если кровь под брезент попадёт, я тебе эти мешки в госпиталь занесу. Вместе с докладом твоему начальству.

— Угу, — кивнул я. — Сейчас всё сделаю. Чего разошёлся-то?

Я упёрся в рукоять каталки и начал отводить её от мешков. Тимон помог, а затем нахмурился.

— Почему он тобой командует?

— Потому что, если семена репки промокнут или на них попадут споры, нижние ярусы куполов будут питаться одними литаниями, — ответил я. — А от них кишки крепче не станут. Так что меньше слов и помогай, чтобы твой новый друг не остался без масека.

Тимон взялся за боковую раму. Кладовщик сам подхватил край брезента и завернул его выше, чтобы вода из водостока не попала под нижний ряд мешков. Дело он крепко знал. К начальству относился без лишней нежности, зато мешки берёг, как собственные кишки, и я это уважал.

Репка линии М-семнадцать шла в нижние ярусы куполов. Там её варили, сушили, мешали с белковой кашей и скармливали рабочим сменам, а если кладовщик отворачивался достаточно надолго, из неё тайком гнали масек.

После трёх суток в обозе мешки пахли влажной землёй и дешёвым консервантом. Рядом с трупной химией этот запах почти примирял меня с жизнью.

У ворот писарь крепостной приёмки поднял голову от журнала.

— Центральная арка открыта только для мёртвых, — объявил он. — Почётные павшие проходят первыми. Госпитальный шлюз после споровой тревоги на обеззараживании. Раненые ждут подтверждения медикае-службы. Агри-груз держать у складской полосы до сверки свинцовых пломб.

Я посмотрел на носилки справа. Молодой гвардеец с развороченным боком держался за ремень так, будто тот был единственным поручнем над бездонной пропастью. Кожа на лице посерела, губы пошли синевой, а дыхание, цепляясь за каждый вдох, срывалось на мокрый свист. Ему нужно было попасть внутрь сейчас — до почётных павших, до складской пломбы и до того момента, когда писарь вспомнит, что живой человек ещё не является приложением к собственной посмертной ведомости.

— Этому надо срочно в госпиталь, — сказал я и кивнул на носилки.

Писарь заглянул в журнал.

— Госпитальный шлюз закрыт до окончания обеззараживания.

— Он к тому времени умрёт. Давай в обход его свезём?

Писарь провёл металлическим ногтем по строке, нашёл нужную колонку и даже не нахмурился.

— Этому придётся подождать.

Тимон рядом тихонько выругался. Это были хорошие слова, полезные для души, но совершенно бесполезные при общении с чиновниками. Я шагнул к носилкам, проверил повязку, прижал ладонь к краю раны и понял, что писарь уже выиграл. Гвардеец смотрел мимо меня на аквилу над воротами. Его глаза ещё видели, тело официально всё ещё было живо, но душа уже уходила к Богу-Императору. Пальцы на ремне разжались, дыхание стало тише, затем сделало короткую попытку вернуться и оборвалось.

Тимон наклонился слишком резко.

— Кром…

— Бирку давай.

— Может, ещё…

— Дай мне бирку, демоны варпа тебя дери.

Он достал из бокового кармана чистую мёртвую бирку, и я заменил живую отметку на посмертную. Рука у Тимона дрожала так, что он дважды не попал штифтом в отверстие. Я забрал у него бирку, защёлкнул её сам и медленно провёл большим пальцем по холодному металлу. Тело можно было не спасти и можно было потерять. Но его нельзя было назвать не тем словом, пока я держал его бирку. Я закрыл гвардейцу глаза, подтянул ремень на носилках и коротким жестом указал Тимону на следующий ряд.

Медикае-служба в этот раз получила на одного срочного больного меньше, а внутренняя приёмка — ещё одного павшего, и теперь писарю оставалось лишь вписать время, чтобы в ведомости всё выглядело аккуратно.

— Дальше, — приказал я, когда он сглотнул и попытался что-то сказать о том, что того, возможно, ещё можно было спасти. — Шевели костями. Пока ты раздумываешь над одним, следующий как раз перейдёт в удобную для транспортировки категорию.

Бог-Император простит мне эту сухость, если у Него найдётся свободная минута между тысячей войн и сотнями миллиардов таких же носилок. В Его расписание я не заглядывал — мне вполне хватало своего.

Следующим в очереди лежал мёртвый надзиратель — тот самый, которого я недавно удержал от падения на мешки с семенным фондом. В ведомости он значился как «пенитентный надзорный служитель, погибший при сопровождении штрафной группы»; формулировка была на редкость удачной, ибо она полностью скрывала и оторванную руку, и сломанную челюсть, и едкий запах палёной кожи, и те страшные ожоги, что угадывались под саваном.

Откинув край ткани у груди, я проверил ременную систему и заметил на левом боку, под обугленным плащом, грудной дозатор с красной предупреждающей меткой. Корпус оплавился, но запорный штифт уцелел, а это означало, что ни один здравомыслящий санитар не отправил бы такую вещь в крематор вместе с телом, где она могла бы лопнуть, отравить всю смену или, что ещё проще, исчезнуть в чьём-то кармане, чтобы какой-нибудь умелец решил, будто Император благословил его крепким сердцем и необычайно быстрыми ногами.

Я нажал на фиксатор, провернул штифт ножом и извлёк дозатор. Под треснувшим стеклом одну целую ампулу с надписью «ПЕНТАКОСТ-9». Буквы были мелкими, чёрными и сугубо служебными, безо всяких торжественных вензелей, поскольку обычный технический шрифт гарантировал, что боевой стим не перепутают по ошибке со слабительным.

Пентакост-9 не был предназначен для лечения, так как он просто разгонял сердце и подавлял боль, срывая мышечные ограничения, чтобы позволить штрафнику превратиться в супервоина. На несколько минут, но с гарантией и уже после той черты, за которой нормальный человек неизбежно ложится и помирает. Такая вот специальная химия, превращающая агонию в героический акт.

Тимон, увидев маркировку, отступил на полшага и тревожно взглянул на меня.

— Это надо сдать... — пробормотал он.

— Не суетись, — я даже не посмотрел в его сторону. — Сейчас не до того, да и вообще, я сдам её только под расписку, так что пока просто работаем.

Я достал из внутреннего кармана малую ведомость опасных изъятий и записал номер ампулы, номер тела, время и своё имя, хотя писать оказалось крайне неудобно, но я всё равно вывел строку до конца, поскольку любая опасная вещь, лишённая записи, быстро превращается в чужую возможность, а такие возможности обычно бьют по санитару.

— Ты её у себя оставишь? — спросил Тимон.

— Только пока не донесу до старшего медикатора.

— Это нарушение.

— Нет. Это называется «учёт», подмастерье. Сейчас нас ждут ещё живые и уже мёртвые герои Империума.

Я вложил ампулу в малый защитный пенал, зафиксировал его механическим зажимом и убрал под внутренний клапан санитарной сумки — туда, где лежали чистые бирки, запасные иглы и моя личная молитвенная пластинка с вытертым ликом Императора.

Пластинку я носил не ради красоты. Просто, когда руки по локоть в крови, полезно помнить, что кто-то однажды приказал этому миру хотя бы делать вид, будто он держится на каком-то смысле.

— Эти трое идут в зал подготовки павших, — сказал писарь. — Омовение, новый саван, проверка имплантов и почётная каталка к саркофагу. Этот, этот и этот.

Я посмотрел на выбранных. Два офицера крепостной стражи и один связист с уцелевшим горловым имплантом. Головы целы. Черепные коробки не пробиты. Горло связиста не разворотило. Импланты не выжжены и не разбиты.

Теперь я понял, почему писарь ткнул именно в них. Церемониймейстеру нужны были тела, которые не стыдно положить под новый саван. Медикае-службе — целые импланты, которые ещё можно снять и пустить в дело. Писарю — аккуратная строка в ведомости: павший выбран для почётного саркофажного обряда. Каждая служба получала своё, и все трое мертвецов слишком хорошо подходили сразу всем. Вот поэтому я поставил на бирки санитарные отметки сопровождения: номер смены, короткую метку осмотра и маленький крючок у нижнего края.