Алексей Елисеев – Warhammer 40,000. Семь Клятв Святой Девы (страница 1)

Алексей Елисеев

Warhammer 40,000. Семь Клятв Святой Девы

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Сегментум Обскурус. Сектор Эремор. Субсектор Кадмейский. Планета Восс-Прайм, северный материк, крепость-монастырь Святой Вероники Алой Купели.998.М41, шестой день траурной декады после прорыва на внешнем рубеже.

Я поймал каталку плечом, когда правое колесо соскочило с бронзовой полосы водостока, и мёртвый надзиратель пенитентной команды в саване медленно покатился к мешкам с репкой.

Саван держали три ремня. Четвёртый потеряли ещё на перевалочном посту у Пепельного моста — писарь решил, что мёртвому ремень уже ни к чему, а живому санитару лишняя работа полезна для смирения. Бог-Император любит смирение. Начальство любит его ещё сильнее, потому что смиренный человек молчит, когда тянет чужую ошибку на своём горбу. Сапог скользнул по мокрому скалобетону. Я вдавил каблук в стык плит, схватил край каталки и рванул обратно. За спиной кто-то ругнулся. На соседних носилках раненый захрипел и попросил воды. У мешков кладовщик завопил так, будто я уже залил мешки с семенным фондом трупной жижей.

— Кром, держи! — пискнул Тимон. Он ухватился за саван.

— За раму, сквигова задница, — зашипел я. — За раму держи. Саван оторвёшь, будешь потом сам святому начальству объяснять, почему герой Империума мордой в семенном фонде репы лежит.

Тимон переставил руки на стальные трубы каталки. Руки у него были длинные, худые, ещё мальчишеские, с острыми костяшками. Санитарный халат болтался на нём, как палатка, которую сносило штормом. Четырнадцать лет — возраст дурацкий. Уже хочешь быть мужиком, а тело пока не решило, выдавать тебе плечи или подождать до следующей поставки.

— М-семнадцать кормовая, — сказал Тимон, кивая на мешки. — Из неё же можно масек гнать?

— Из репки-то? Из всего можно масек гнать, если руки не из задницы...

— Матвей, а масек он вкусный?

Я пожал плечом.

— После первой стопки кажется, как будто орк нассал в дезраствор, а потом это благословили марсианские техножрецы.

Тимон скривился.

— Тогда зачем его пьют?

— Потому что дешёвый. Вот и пьют.

— Брикс говорил, что после третьей кружки на вкус уже всё равно.

— После третьей кружки у Брикса только пердёж громче обчного становится. Меньше его слушай.

— Почему, Матвей?

— Потому что ему под сорок, а он водит дружбу с четырнадцатилетними подмастерьями.

— Это что, так плохо?

— Само по себе... Нет. Но как-то настораживает. Между ушей у Брикса твоего пусто и без всякого масека, а уж когда примет на грудь пару стаканов…

— Что?

— В этой пустоте у него начинают заводиться мысли всякие. Не водись с ним, Тимон. Видел, чтобы в нашей казарме старшие специалисты водились с подмастерьями?

— Нет, не видел...

— То-то же. Со сверстниками дружбу води. Так оно всяко понятнее и безопасней.

Он меня слушал, но не слышал. Конечно, не слышал.

— Говорят, к гадкому вкусу быстро привыкаешь, и главное — высокий градус.

— Ко всему можно привыкнуть, подмастерье. К смене в восемнадцать часов, к мёртвым на каталках, к соседу, который храпит, как больной сквиг, а когда портит воздух, то сквозняком двери распахивает. Но, если у тебя есть выбор — привыкать к дряни или нет, лучше не привыкай.

Я помолчал и поинтересовался:

— А кто говорит-то? Твой новый дружок Брикс?

— Ага... А ещё он говорит, что однажды пил масек из почерневших семян репки.

— Балабол твой новый друг Брикс. Если семена репки чернеют, из них даже масек гнать уже нельзя. Если не хочешь чтобы у тебя из груди рука выросла, или появился глаз на заднице. Запомни, пригодится, когда вырастешь и начнёшь делать глупости уже не под мою ответственность.

— Мне вообще-то четырнадцать лет. Я уже…

— Ты уже держишь раму не той рукой. Прекращай гланды проветривать и давай работать.

Он переставил ладони, запоздало покраснел и сильнее упёрся ногами в скалобетон. Нормальный подмастерье. Сначала делает не то, потом обижается, потом всё-таки делает правильно. Молодые должны учиться на своих ошибках, без лишней помощи старших. Всё равно они слушают и не слышат.

Я выровнял каталку и проверил ремни. Надзиратель лежал спокойно. Сломанная челюсть бугром выпирала под серой тканью, на груди угадывались ремни пенитентного снаряжения, правая рука была обожжена почти до чёрных костяшек. При жизни он поднимал штрафников в атаку на орков, а после смерти стал обычным неудобным грузом на каталке.

Перед нами поднималась внешняя приёмная площадка крепости-монастыря. Три яруса роккритовых стен уходили вверх в серый морозный туман. На верхних галереях чернели бойницы. Над центральной аркой висела бронзовая аквила с крыльями шире грузового шаттла. Ближайший сервочереп спустился к моей каталке и уткнулся линзой в бирку надзирателя. В человеческий череп ввинтили окуляр, молитвенную пластину и пучок проводов, потом подвесили под арку следить за бирками, пломбами и живыми, которые пока ещё могли ошибаться. Даже после смерти человека можно было поставить на службу, если техножрецу хватало винтов, провода и терпения.

Вокс-динамики под аркой захрипели общим приказом:

— Верные служители Восс-Прайма, шестой день траурной декады продолжается. Рабочие смены нижних ярусов куполов обязаны явиться на выдачу пайки после подтверждения свинцовых пломб. Санитарным бригадам внешнего приёма приготовиться к передаче павших с Горловины. Слава Богу-Императору. Слава Святой Веронике Алой Купели.

После приказа певчие сервиторы вывели литанию. Металлические глотки пропели строку о святой крови, чистой жертве и стенах, которые стоят, пока люди готовы за них умирать. Звук ударил в свод арки и вернулся густыми низами. Под хорошую литанию и работать веселей — особенно когда день и ночь уже перепутались, а тело хочет лечь рядом с трупами героев и получить собственный номер.

Я толкнул каталку от мешков, но переднее колесо тут же упёрлось в край других носилок. На носилках лежал сквиг — коротконогая туша размером с крупного пса, обтянутая толстой серой шкурой с обломанными клыками и вздувшимся брюхом, в боку зияли две внушительные дыры, оставленные попаданиями из лазвинтовки, а горло и голова были обуглены до неузнаваемости из огнемёта.

Кто-то прикрепил к нему молитвенную табличку, как полагалось делать для людей, но та съехала к самому уху и жалко болталась на проволоке. От сквига тянуло грибной тухлятиной, палёной щетиной и едкой гарью. Я пнул носилки носком сапога, чтобы освободить заклинившее колесо, и махнул рукой младшему санитару, стоявшему у соседнего ряда.

— Эту радость в крематорный флигель, да побыстрее, — сказал я, — и сними проволоку, пока писарь не успел внести сквига в списки героев Империума.

Младший санитар коротко хохотнул, но, заметив рядом настоящего мёртвого гвардейца, тут же подавился смехом. Тимон, всё это время молчавший, уставился на сквига.

— Они далеко?

— Кто? — не сразу понял я, чего он спрашивает.

— Орки...

Я выровнял каталку, открутил флягу и дал раненому на соседних носилках один-единственный глоток — больше было нельзя, потому что он хватал воду ртом, как рыба воздух, и мог просто захлебнуться. Когда я убрал флягу, его пальцы слабо царапнули мой рукав и тут же бессильно разжались.

— Достаточно близко, чтобы наши печи не остывали, — спокойно ответил я, — и достаточно далеко, чтобы начальство продолжало называть нашу крепость тыловой.

Тимон снова посмотрел на сквига.

— Он с северной линии?

— С третьего редута. Вчера ночью орки пролезли по старому водостоку у шахт Кальдеры и загнали туда сквигов; пенитентов сожрали раньше, чем те успели искупить хоть что-нибудь. Потом наши перекрыли ход огнемётами, а обоз собрал то, что осталось. Вот поэтому у тебя сегодня не учебная смена, а нормальная. Радуйся, подмастерье: выучишься быстрее и будешь заступать на смены сам, без нудного наставника.

Он пожал плечами под чужим халатом, который откровенно на нём болтался.

— В учебке нам говорили, что кремация павших — это честь.

— А мне в учебке говорили, что смена длится двенадцать часов, и Империум будет мне за неё благодарен. Повзрослей уже, Тимон, и привыкай к сокращённым версиям правды.

— А у нас сколько?

— Что «сколько»? Смена? Восемнадцать, если печь не встанет, обоз не перевернётся и леди-регент не вспомнит вдруг про траурную красоту. А потом четыре часа сна.

— Всего четыре?

— Если сосед не храпит, не блюёт масеком в общий умывальник и не молится во сне так громко, будто Императору без него станет скучно.

Тимон хмыкнул, но тут же прикрыл рот рукой, потому что раненый на носилках снова закашлялся. Это было хорошо: значит, он ещё понимал, где заканчивается шутка и начинается человек, которому больно.

От крематорного флигеля потянуло гарью, золой и горячим дезраствором. Служители открыли боковой приёмник для заражённых останков, и запах хлынул к нам через распахнутый сервисный люк у правой стены. Там сервитор с закопчёнными манипуляторами принимал лотки, считыватель ритмично мигал красным, а техножрец в буром капюшоне выводил над печью короткую молитву Механикус. Он молился машине, мы же молились, чтобы машина не встала.

— Печи ведь только для людей? — спросил Тимон.

Я развернул каталку так, чтобы обойти носилки со сквигом.

— Печи для всего, что нельзя оставлять в земле. Для людей, орочьего мяса, сквиговой падали, грязных бинтов, заражённого грунта и плохих идей начальства, если бы Бог-Император был к нам чуть добрее. Орка плохо сожжёшь — через сезон из земли полезет зелёная дрянь, и всё начнётся сначала. Споры их как грибы прорастают. Человека плохо оформишь — начнутся вопросы. Печи решают все задачи круглосуточно.