Алексей Елисеев – Пятый угол (страница 6)

— Кто это рисовал?

Воспитательница наклонилась, всмотрелась в рисунок и вздохнула.

— Это Никита. Тот самый, о котором я вчера говорила. Он первый начал жаловаться. Ему семь лет, он у нас недавно, всего полгода. Сначала был обычным мальчишкой, шумным, непоседливым. А месяц назад, как будто подменили. Стал тихим, замкнутым, перестал играть с другими детьми. А потом начал рисовать вот это.

Анна решила ещё раз взглянуть на рисунок, но более детально. Черная фигура в углу, длинные руки, глаза-точки, которые смотрели прямо на неё сквозь рисунок. Она решила отложить этот рисунок, потому что внутри становилось как-то не спокойно. Анна взяла следующий лист, следом ещё один, а потом и ещё один. В каждой работе, где был изображена спальня, почти везде была она - та самая фигура. Фигура всегда была разная, где то без рук, где то едва нарисована, но глаза и расположение силуэта всегда было в одном и том же месте. В углу.

Разложив все рисунки с силуэтом по столу, она решила просто посмотреть на них. Сердце билось монотонно, но внутри появилось странное чувство, которому она пока не могла дать объяснение. Она абстрагировалась от рисунков и начала понимать, что уже не первый раз она видит подобные рисунки. Запуганные, пережившие насилие, с шизофренией дети часто рисовали свои галлюцинации и обидчиков, но здесь рисунки были одинаковыми у разных детей, из разных групп, которые редко пересекались. Это не укладывалось в голове Анны.

Анна опять подняла глаза на Галину Степановну.

— Вы говорили, что Никита был первым. А остальные? Они тоже рисуют это?

— Да, почти все, кто жалуется на страхи. У них рисунки разные, сюжеты разные, но в каждом, где нарисована спальня, есть эта фигура. Воспитатели сначала не придавали значения, думали, баловство. А потом, когда Леночка замолчала, мы уже поняли, что это серьёзно.

— Можно мне увидеть Лену? Сегодня, после обеда. Я хочу с ней поговорить. Вернее, попробовать.

Галина Степановна кивнула и поджала губы.

— Да, конечно, только она вообще не разговаривает. Уже неделю. Даже врачи смотрели, говорят физически она в порядке. А она молчит. Сидит, уставившись в одну точку. Она иногда рисует, но на её рисунках всё та же фигура. Только ближе, гораздо ближе, чем у остальных. Как будто она уже не в углу, а прямо перед ней.

Замолчала и опустила глаза. Анна не стала её больше расспрашивать. Сложила рисунки обратно в папку, но несколько штук отложила отдельно. Те, где фигура была прорисована отчётливее.

— Я заберу эти, хорошо? Мне нужно изучить их подробнее.

— Конечно, Анна Дмитриевна, всё что нужно. Лишь бы помогло.

Галина Степановна встала и направилась к двери, но на пороге задержалась и обернулась. Было видно, что она хочет что-то добавить.

— Вы знаете, я ведь двенадцать лет здесь работаю. Я тут всякое видела. Дети бывают разные, с разными судьбами, с разными травмами, с разными страхами. Но такого, как сейчас, никогда не было. Понимаете, они не просто боятся, они понимают и знают, что оно там, в углу. Они в этом уверены. И я уже, честно, не знаю, что им говорить.

Закончив, Галина Степановна вышла из комнаты отдыха. В помещении стало тихо, только чайник тихо гудел на электрической плите. Анна подняла один из отложенных рисунков и подняла его на уровне глаз. Опять эта странная фигура, с длинными руками и двумя глазами. Она вглядывалась в рисунок и пыталась понять, что же именно в этом изображении заставляет так сильно биться сердце. Может сама атмосфера? Или эти глаза-точки? Она крутила рисунок и потом поняла. Силуэт был не страшным, он был реальным, слишком реальным для детского воображения.

Дальше, Анна решила пересмотреть даты рисунков. Она начала быстро перебирать стопки с детскими произведениями, все цветные и нормальные рисунки были сделаны месяц назад, темные, с фигурой, неделю назад или две.

Откинувшись на спинку стула, Анна немного задумалась, это был важный момент. Она сопоставила все события, факты, рисунки и сделала вывод, что месяц ранее все было хорошо, дети рисовали обычные картинки, никто не жаловался на плохое состояние. Но, то что происходит сейчас, поменяло их. Рисунки стали пугающие, дети закрылись, некоторые вообще перестали разговаривать. А эта фигура в углу, явно не проделка какого-то из ребенка или взрослого. Что же случилось в этом интернате месяц назад?

Собрав все рисунки обратно в папку, Анна взяла блокнот и составила несколько пунктов на чистом листе. Массовость. Случаи не уникальны, но жалобы поступают от разных детей, из разных групп. Единообразие. Фигура на рисунках всегда в одном и том же месте. В углу. И всегда имеет одни и те же черты. Длинные руки, глаза точки и расплывчатое очертание. Прогрессия. У Лены, фигура уже не в углу, а рядом, очень близко к ребенку. Анна обвела последние слова и поставила большой вопросительный знак.

Мысли о Леночке ей не давали спокойно думать до самого вечера. Анна много раз ещё перебирала отложенные ею рисунки, сравнивала их между собой и дополняла свои заметки в блокноте. Когда она возвращалась в блокнот чтобы всё перечитать, внутри что то сжималось. Она вспоминает, что за свою карьеру она видела сотни детских страхов, но этот вовсе не был похож на предыдущие. Этот страх не был подконтрольным, он не уходил после разговоров, он не исчезал на рассвете, а только прогрессировал и рос.

День шёл к концу, за окном уже давно потемнело, Анна почти весь остаток дня просидела в комнате для персонала, записывая мысли и наблюдения в свой блокнот. А когда наступила ночь, она отправилась в спальню, которую выделили для неё.

На следующий день Анна попросила Галину Степановну привести к ней Никиту. Она уже ждала в комнате для персонала, когда Галина привела маленького Никитку. Мальчик пришёл очень тихий, робкий и молчаливый. Он сел на краешек стула так, будто был готов в любую секунду сбежать из этой комнаты. Анна, как профессионал, не стала задавать в лоб вопросы про фигуру, угол, кого они видят и давно у них это началось. Она достала карандаш и бумагу и предложила Никите порисовать вместе. Мальчик рисовал молча, очень низко склонив голову над рисунком. На листе появилась всё та же картина. Спальная комната, кровать, ребенок в ней и фигура в углу. Анна долго смотрела, как он выводит длинные неестественно изогнутые руки и понимала, что этот рисунок вовсе не фантазия, это свидетельство, которое запечатлела его память.

— Ты знаешь, кто это? — всё-таки спросила она, когда мальчик отложил карандаш.

Никита покачал головой и тихо, почти шёпотом, ответил, что он не знает, но этот «дядя» приходит каждую ночь. Стоит и смотрит. А иногда делает шаг вперёд.

— Шаг? — переспросила Анна, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Один, — пояснил мальчик. — За ночь. Раньше просто стоял. Теперь подходит. Медленно. Очень.

Анна записала это в блокнот почти автоматически, но смысл сказанного догнал её позже, что фигура уже не была статичной, а она двигалась.

Вечером, когда она сидела в своей комнате и разбирала записи, в дверь постучали. На пороге стояла одна из воспитательниц, которую Анна видела мельком в первый день. Она мялась, оглядывалась по сторонам и, понизив голос, сказала, что Анне лучше уехать.

— Почему?

Женщина долго мялась, но поджав губы ответила, что здесь "не совсем хорошо". Дети болеют не просто так, а прежний психотерапевт, которого присылали до Анны, уехал практически на следующий день, отказавшись писать заключение. Анна удивилась и решила расспросить её более подробно, но воспитательница вдруг отшатнулась и быстро покинула дверной проём, почти убежала, оставив Анну в полной тишине.

Ночь Анна мучилась оттого, что не могла уснуть. Она лежала в темноте, слушая, как за окном гуляет ветер и вдруг она услышала за дверью тихие, шаркающие шаги. Будто кто-то медленно прошёл мимо её комнаты. Она замерла и прислушалась, но звук больше никакого не было. За окном так же гудел ветер, но голые ветки тополей зашумели ещё сильней. В интернате опять настала пронизывающая, плотная тишина, которая и разбудила Анну в первое утро.

Утром, когда Анна проснулась. В её голове пришло решение, которое зрело у неё уже не сколько дней. Она больше не будет ждать, и поговорить с Леночкой, даже если та ей не ответит. Так же, она понимала что нужно разобраться с историей этого здания и ещё раз поговорить с Николай Петровичем. Потому что одно она поняла точно, то что видят дети и то что она сама начала чувствовать по прибытию в это место, не имеет ни какого медицинского объяснения. И искать ответы придется не в детях, а в других вещах. Возможно, даже глубже чем она думает.

Глава 4

Осенний утренний холод, который просачивался сквозь старые рамы и оседал на подоконнике инеем, заставил Анну ещё немного понежиться в кровати, укутавшись в одеяло. Конец сентября, это время, когда мир больше уже не может притворяться целостным. Ночами уже здесь хозяйничает ноябрь, ветер начинает звучать иначе, издавая звуки, напоминающие скрежет, который проходит по жести карнизов. Но утром, когда небо чистое и солнце может подняться достаточно высоко, сентябрь вспоминает что он ещё летний месяц, который глубоко состарился. В эти последние дни сентября, в воздухе стоит запах прелых яблок и горький дым жжённых веток, соединяясь с холодной осенней прохладой.