Алексей Елисеев – Пятый угол (страница 4)

Мужчина в темном пальто подошел к ней быстро и протянул руку. Он был не высокого роста. Из за того что он был без головного убора, виднелись залысины. А глаза бегали, будто он что то потерял. Руку пожал резко, сухо и сразу отдёрнул.

— Анна Дмитриевна? Я директор интерната. Николай Петрович. Добро пожаловать к нам в Острогожск.

— Здравствуйте, — ответила Анна, отметив про себя, что он не смотрит ей в глаза. Его взгляд всё время убегал куда-то в сторону. То на автобус, то на дорогу, то на собственные ботинки. Нервничает или боится. Или и то и другое.

— Машины у нас, к сожалению, тут нет, — продолжал он, переминаясь с ноги на ногу. — Интернат на другом конце города. Но тут идти минут двадцать, если напрямик.

— Я люблю ходить пешком, не переживайте.

Они направились по улице. Оглядываясь по сторонам, Анна поймала себя на мысли, что райцентр выглядит так, как и сотни таких же городов по всей нашей стране. Двухэтажки и трёхэтажки покрашенные в оранжевый, с потрескавшейся краской, сменившей оттенок на более тёмный. Лужи на асфальте. Пустые витрины с выцветшими плакатами. А у продовольственного магазина стояла очередь. Женщины, старуха с авоськой и мужчины в восьмиуголках. Всё как и везде. Люди из очереди проводили Анну долгими и тяжелыми взглядами. Она внутри почувствовала эти взгляды спиной.

Николай Петрович говорил без умолку. Жаловался на финансирование, на нехватку кадров, на то, что дети впечатлительные. И ещё уточнил что впечатлительные они стали из-за этой новой истории. Анна перебила его:

— Что за история?

Он замолк. Потёр лоб, подышал в кулак и ответил, не глядя на неё:

— Да так. Ничего конкретного. Старое здание, вот и мерещится всякое. Сами понимаете.

Анна ничего не сказала, но мысленно прокрутила, что директор, что-то скрывает. И это, что-то явно связано со зданием. Она сама ещё не понимала, что именно, но профессиональное чутьё у неё включилось.

Пройдя ещё сто метров, они свернули за угол, и интернат вырос перед ней очень неожиданно. Большое трёхэтажное здание, окруженное голыми тополями. Окна были большими и грязными. Вокруг железный забор, а за ним пустой двор с покосившимися скамейками и ржавыми турниками. На крыльце их встречали дети. Мальчик и девочка лет девяти. Они не играли и не бегали, а просто стояли и наблюдали за Анной и директором, которые идут к ним. В их глазах не было детского любопытства, они были будто взрослыми и тяжелыми, что Анна сразу отметила для себя. Может, это был страх, подумала она, но тут же отогнала эту мысль.

Они зашли в здание, их встретил большой вестибюль с лестницами по обе стороны. Николай Петрович поздоровался с детьми которые шли мимо и обозначил что им с Анной нужно на второй этаж. Ступени поскрипывали под ногами, звук гулко разносился по зданию, как в колодце. Запах был чуть отличим от больницы. Но чем выше они поднимались, тем сильнее запах смешивался с ещё одним. Это слабый, еле уловимый запах старых книг и сухой известки. У Анны проскользнули мысли, что такой запах обычно там, где редко проветривают, но часто моют полы.

Второй этаж был с длинным коридором, с очень высокими потолками и рядом дверей с каждой стороны. Крашенные стены были местами в трещинах, в них проглядывалась старая более темная краска. Пол устилал линолеум в серую клетку, местами протёртый до дыр. Шаги Анны отдавались от стен легким эхом. В конце коридора, хлопнула дверь, послышался детский смех и тут же затих. Было ощущение что его кто специально остановил. Анна обратила внимание, что директор, идущий немного впереди, старается не смотреть по сторонам, он явно чувствовал себя неуютно в этом коридоре.

Проходя мимо одной из дверей, им встретилась воспитательница. Это была женщина лет пятидесяти, полноватая, но не сильно, в сером халате и с пучком темных волос на затылке. В руках у неё была стопка постельного белья. Увидев директора с незнакомой гостьей, она остановилась и поправила очки

— А, Николай Петрович, — сказала она, переводя взгляд на Анну. — А это, стало быть, терапевт из Воронежа? Нам звонили, предупредили. Я Галина Степановна, старшая воспитательница. Можно просто Галина.

Галина улыбнулась открыто, но устало. Анна сразу заметила, что эта женщина не боится смотреть в глаза, в отличие от их директора. Так же отметила что у воспитательницы очень доброе лицо. То лицо, которое располагает к себе с первого взгляда.

— Очень приятно, — сказала Анна. — Анна Дмитриевна.

— Вы, наверное, с дороги устали. А Николай Петрович вас, небось, уже по всему интернату протащил, всё показал. — Она бросила короткий взгляд на директора, и в этом взгляде Анна прочитала что-то среднее между упрёком и снисхождением. — Вы, Анна Дмитриевна, если что понадобится, сразу ко мне обращайтесь. Я здесь двенадцать лет, знаю каждую щель. И детей всех знаю. Они хорошие, вы не думайте. Просто напуганы очень.

— Я как раз хотела поговорить с вами, — сказала Анна. — О детях. О том, что здесь происходит.

Галина Степановна кивнула и попросила подождать буквально пару минут. Ей нужно было отнести спальное белье в подсобку. Когда она скрылась за одной из дверей, Николай Петрович переступил с ноги на ногу и посмотрел на часы. Он взглянул на Анну и сказал ей что у него ещё дела по части администрации. Анна не стала его задерживать, ведь она уже поняла что в целом он не сможет ей помочь. А если и поможет то точно не по части детей и сложившейся ситуации, не то что Галина Степановна.

Вернувшись обратно, примерно через минуту, воспитательница, вытирала руки о халат и предложила Анне пройти в комнату отдыха персонала. Комната была небольшая, но уютная, с диваном, креслом, столом и электрической плитой, на которой стоял чайник. На стене весела очень старая фотография. На ней был интернат в день открытия. Дети с цветами, серьезные лица учителей, а на фоне стены интерната. Галина Степановна включила плиту и проверила воду в чайнике, достала кружки и банку с заваркой.

— Вы спрашивайте, Анна Дмитриевна, — сказала она, усаживаясь на стул. — Я скрывать ничего не буду. Мне самой важно, чтобы вы помогли. Мы тут уже с ног сбились.

Анна приступила к вопросам, которые давно у неё крутились в голове. Она спрашивала не спеша. Она не хотела давить на человека, который, кажется, единственный здесь, кто готов вести открытый диалог и не скрывать ничего от неё. Галина Степановна рассказала все что знает, но пока поверхностно. Дети в интернате в основном из неблагополучных семей. Есть конечно и сироты. Возраст у всех разный, от семи до четырнадцати лет. У них был стандартный распорядок дня. Занятия, прогулки, тихий час, отбой в десять вечера. В целом до последнего времени все было как обычно и спокойно. Но примерно месяц назад начались непонятные странности.

— Сначала один мальчик, Никита, пожаловался, что ночью в углу кто-то стоит, — рассказывала Галина Степановна, помешивая чай. — Мы подумали — кошмар. С кем не бывает. Успокоили, свет оставили. Потом ещё двое. Потом ещё. А неделю назад Леночка Смирнова, девочка из третьей спальни, перестала разговаривать. Просто проснулась утром и молчит. И до сих пор ни слова. Врачи смотрели — говорят, физически здорова. А она молчит и только в угол смотрит.

Анна, что то помечала себе в блокнот, но больше старалась слушать. Она задала ещё несколько вопросов. Ей было интересно как дети ведут себя днем, как кушают, как общаются и контактируют между собой. Воспитательница рассказывала в подробностях, и постепенно перед Анной начала вырисовываться картина. Это была не обычная массовая истерия или массовый страх. В обычных случаях всегда есть индуктор, тот, кто первый начинает рассказывать страшную историю или случай, а остальные начинают подхватывать и верить в неё вместе. Но здесь не было индуктора и дети из разных групп, которые не так часто пересекаются, описывают одно и то же. Как будто они вместе видели что-то реальное.

— А вы сами когда-нибудь замечали что-то необычное? — спросила Анна.

Галина Степановна помолчала. Её рука с ложкой замерла над кружкой. Она опустила взгляд, и Анна поняла, что попала в точку.

— Не знаю, можно ли это считать, — сказала воспитательница медленно. — Но однажды, когда я дежурила ночью, я шла по коридору и услышала, как в одной из спален дети разговаривают. Я хотела зайти, успокоить, но остановилась у двери. Они говорили не между собой. Они говорили с кем-то ещё. С кем-то, кто им отвечал из угла.

— И вы не вошли?

— Не смогла, — сказала Галина Степановна и подняла на Анну глаза. — Мне стало так страшно, что я просто отошла. До сих пор стыдно.

Анна ничего не ответила. Она сделала ещё пометку в блокноте и закрыла его.

— Завтра я хочу начать индивидуальные беседы с детьми, — сказала она. — И ещё. Вы не могли бы принести мне рисунки детей? Любые, какие есть. Чем больше, тем лучше.

Галина Степановна кивнула. Анна поблагодарила её за чай и откровенный разговор. Встала и вышла из комнаты отдыха. Оставшись одна в коридоре, она на мгновение остановилась, прислушиваясь. В здании было очень тихо, только где то на первом этаже мерно тикали настенные часы.

Вечером, после того как интернат затих, в окнах потух свет, а дети улеглись спать. Анна сидела в своей комнате за столом и перебирала заметки. В блокноте было написано несколько фамилий, на которых указала Галина Степановна. Она думала с кем из детей начать работать. Она продумывала план контакта с детьми. Если они не пойдут на контакт нужно по другому выстраивать мосты. Рисунки. Игра. Просто присутствие. Иногда детям, пережившие травму, нужно чтобы кто то чтобы просто сидел с ними рядом. Не задавая вопросов. Анна умела это делать.