Алексей Елисеев – Край Галактики. Реверс III (страница 8)

Потом Тиссайя обошла истребитель кругом, придерживаясь рукой за корпус, скользя ладонью по холодному металлу, будто читая его шрифтом Брайля. Я шёл за ней на полшага, готовый подхватить, если ноги откажут, но женщина держалась. Она осмотрела дюзы маршевых, заглянула внутрь каждого сопла, провела пальцем по кромке, проверяя нет ли нагара или оплавлений, потом перешла к маневровым движкам на консолях, проверила их крепление — качнула, надавила, убедилась, что сидят жёстко. Присела у шасси, я отметил, как напряглись мышцы стройных ног, удерживая тело в полуприседе, ощупала амортизаторы, провела рукой по штокам, проверяя нет ли масляных потёков или следов утечки. Каждый жест был заученным, привычным до автоматизма. Пальцы знали, что и где проверять, и делали это сами, пока взгляд перемещался дальше, сканируя следующую точку, следующую зону риска.

— Предполётная, — сказала она, выпрямляясь. Голос стал суше, деловитее, без той хрипотцы, что была в коридоре. — Топливо?

Я оглянулся, ища панель подачи, и нашёл её на стене слева от створа, стандартный блок с тремя индикаторами и запорным вентилем, какие ставят на всех грузовых кораблях построенных в Империи Лубасири, чтобы даже ребёнок разобрался. Зелёный, зелёный, зелёный. Основной бак, резервный, аварийный. Все три горели ровно.

— Полный бак... — доложил я.

— Вооружение?

Я обошёл подвески, пригибаясь под низкими плоскостями. Ракетные кассеты были снаряжены, я видел матовые цилиндры ракет в гнёздах, четыре с левого борта, четыре с правого, их боеголовки закрыты синтетическими предохранительными чехлами. Контрольные индикаторы на кассетах горели жёлтым — ожидание активации, штатный режим. Пушка под брюхом выглядела готовой к бою. Затворы в боевом положении, стволы смотрят в пол, система охлаждения подключена, толстый кабель питания уходил в корпус, в разъём обмотанный лентами герметичного изолятора, явно чинили на коленке.

— Кассеты заряжены неуправляемыми снарядами, по четыре в каждой, — сказал я. — Затворы пушек в боевом положении...

— Увидишь из кабины. Открой фонарь. Вот тут, — она указала на скобу сбоку фюзеляжа, утопленную в обшивку так, что без подсказки я бы её и не заметил, — только нащупал бы случайно, если б шарил по корпусу.

Я потянул за неё. Механизм щёлкнул сухо с металлическим отзвуком, и фонарь кабины начал подниматься на гидравлических стойках — медленно, с тихим шипением, будто нехотя открывая внутренности.

Кабина оказалось тесной, одноместной, рассчитанной на пилота и... Ничего лишнего, ни сантиметра свободного пространства. Кресло утоплено глубоко внутрь, обложено панелями компенсаторов перегрузки похожими на массивные, формованными подушками из материала, который под нагрузкой становился жёстче камня, распределяя давление по всему телу, не давая крови отливать от мозга и внутренностей. Подголовник широкий, с выемкой для затылка, и в центре этой выемки я увидел разъём. Массивный, с мягкими контактными площадками и направляющим кольцом, он был утоплен в подголовник и выглядел не как дополнительное оборудование, а как часть кресла неотделимая от него, необходимая, как ремни безопасности. Устройство для подключения к нейрошунту на затылке пилота. Слово «линковод» всё ещё крутилось в голове, не находя себе места среди знакомых терминов.

Приборная панель полукругом охватывала кресло — дисплеи, тумблеры, рукоятки ручного управления по бокам, со множеством кнопок под большой палец. Педали внизу с фиксаторами для ступней. Над головой дополнительная панель с аварийными выключателями и системой катапультирования — красная рукоятка, закрытая прозрачным предохранителем. Всё было компактным, плотно пригнанным, без зазоров и пустот, каждый сантиметр кабины использован, каждый миллиметр работал на боеспособность и выживание. На боковой панели у правого подлокотника, я заметил крепление для шлема и трубку подключения скафандра к системе жизнеобеспечения истребителя, свёрнутую аккуратной петлёй и зафиксированную зажимом.

Тис стояла рядом, опираясь рукой о борт, и смотрела внутрь с тем выражением, с каким возвращаются в давно знакомое место — в комнату, где прошло детство, или в класс, где просидели пять лет. Без восторга, ностальгии и лишних эмоций. Она проверяла всё ли на месте. Можно ли работать.

Потом отошла от кабины и направилась к стене, где стоял бокс с её позывным, я не разобрал глифов, слишком мелкие, чужие, открыла его привычным жестом, даже не глядя, просто рука сама нашла защёлку. Достала лётный комбинезон. Тёмно-серый, плотный, с усиленными вставками на груди, бёдрах и предплечьях — компенсаторы перегрузки, встроенные прямо в ткань, нашитые поверх основного слоя. Невесомая гибернационная ткань всё ещё влажного комбинезона скользнула на пол, демонстрируя мне Тис, в чём мать родила. На секунду у меня, естественно к такому повороту не готовому, буквально отвалилась челюсть. Взгляд успел выцепить все особенности подтянутой женской фигуры, прежде чем меня вернул в действительность голос де Авен.

— Помоги...

— Да, — ответил я, разом вспоминая про пиратские корабли и ситуацию вообще. — Конечно...

Подошёл и присел на одно колено, помогая пилоту облачиться в лёгкий скафандр. Главное было помочь вставить ноги. Дальше она натянула его без посторонней помощи, и комбинезон сел плотно, обтянув тело, подчеркнув худобу и острые углы плеч. Застегивать застёжку вроде молнии от паха до горла, пришлось тоже мне. Руки Тис дрожали.

Потом мы вернулись к контейнеру Риваша, который я оставил у входа, она открыла крышку, достала второй инъектор со стимулятором — такой же как первый, с синей полоской на корпусе, и без колебаний воткнула себе в шею, чуть ниже уха в специальный разъём пилотского лёгкого скафандра. Я видел, как нажался поршень, как жидкость ушла под кожу. Зрачки Тис расширились мгновенно, почти до края радужки, по телу прошла быстрая, крупная дрожь — от макушки до пят, — и через несколько секунд она выпрямилась, резко, будто стержень вставили в позвоночник. Бледность никуда не делась. И тёмные круги под глазами остались, но центр тяжести сместился, плечи расправились, голова поднялась. Стимулятор дал основательного пинка организму.

— Подсади... — приказала она.

Я подставил сцеплённые руки, ладонь в ладонь, чуть присел, давая опору. Она оперлась ступнёй, и я приподнял её, чувствуя как вес перераспределяется, как она ловит баланс, и она закинула ногу через борт кабины, скользнула в кресло одним текучим движением без пауз и примерок. Тис устроилась в кресле, вжалась спиной в подушки компенсаторов, и её руки легли на подлокотники, пальцы сами нашли выемки для захвата вытертые до блеска ладонями. Ремни безопасности вышли из пазов автоматически с тихим сервоприводным жужжанием, обхватили плечи, грудь и бёдра, прижали к креслу плотно, с характерным щелчком замков безопасности.

Я стоял рядом, держась за борт кабины, и смотрел на неё сверху. Откровенно говоря, она не выглядела пилотом готовым к бою, скорей наоборот. Бледная, худая, с тёмными кругами под глазами и расширенными зрачками, затянутая в серый комбинезон, пристёгнутая к креслу, которое было для неё ложем, рабочим местом и, возможно, гробом, если стимулятор откажет раньше, чем она справится с задачей. Или если сердце не выдержит, если что-то пойдёт не так. Тис сидела неподвижно, закрыв глаза, и я не знал, что она делает — молится, сосредотачивается или просто ждёт, пока препарат разойдётся по крови до последнего капилляра.

Потом она откинула голову назад, и затылок вошёл в разъём.

Я услышал тихий щелчок — контакт. Направляющее кольцо совместилось с физическим разъёмом нейрошунта на её затылке, под волосами, которые она так и не убрала, и контактные площадки прижались.

Лицо её изменилось, глаза закрылись, и показалось, будто свет внутри неё погас, оставив только оболочку. Черты разгладились, мышцы расслабились, и выражение стало отрешённым, пустым, словно человек ушёл куда-то глубоко внутрь себя, бросив тело снаружи за ненадобностью. Губы чуть приоткрылись. Дыхание замедлилось, стало едва заметным, и я поймал себя на том, что задерживаю своё, будто боясь помешать. Длилось это секунды три, в течение которых я смотрел на лицо, переставшее быть похожим на лицо живого человека и ставшее маской. Где-то внутри груди шевельнулось что-то похожее на страх, хотя чего было бояться? Передо мной просто сидел пилот в кресле пристёгнутый ремнями и молчал.

А потом глаза Тис открылись, и я непроизвольно отшатнулся.

Это были те же тёмно-карие глаза, что смотрели на меня в коридоре, когда она висела на моём плече и откидывала мокрые волосы с лица. Но смотрели они иначе. Фокус изменился, они глядели на меня и одновременно мимо меня, сквозь стены ангара, сквозь обшивку корабля, сквозь броню и переборки, в пространство, которого я не видел и не мог видеть. Глазные яблоки двигались быстро, резко, с нечеловеческой точностью, отслеживая потоки недоступных мне данных.

Приборы в кабине ожили все разом, без последовательного запуска, без прогрева, без той стандартной стартовой процедуры, которую я проходил сотни раз в симуляторах. Дисплеи вспыхнули, тумблеры встали в рабочее положение сами, с сухим металлическим щелчком, ионный каскадный двигатель загудел глубоко и ровно, набирая обороты. Стартовые огни на консолях зажглись зелёным. Система вооружения активировалась, индикаторы на подвесках под плоскостями перешли из жёлтого в тревожно-красный, плазменная спарка резко дёрнулась. Истребитель просыпался вместе с ней, от одного её присутствия в кресле, от того разъёма в затылке, который соединял пилота с машиной.