Алексей Елисеев – Край Галактики. Реверс III (страница 6)

Я видел, как дрожат её руки на краю стола, как мышцы предплечий подрагивают мелкой, противной дрожью, которую не скрыть никакой волей. Она стискивала зубы и терпела, пережидая головокружение, тошноту и слабость.

— Сколько кораблей, ты сказал? — спросила она, не открывая глаз.

Глава 4

— Три... — ответил Риваш раньше меня.

Он, кажется, давно и крепко привык отвечать за всех.

— Было три. Текущая обстановка мне неизвестна. Я медик, а не тактик. Моя зона ответственности — вот этот стол и всё, что на нём происходит. Всё, что за его пределами, меня касается лишь постольку, поскольку влияет на работу оборудования.

— Три, — повторила она, словно пробуя цифру на вкус.

Открыла глаза. Посмотрела на меня, и в этом взгляде уже не было прежней мути, только холодный расчёт и собранность.

— Доведёшь меня до ангара?

— Конечно, только... — спросил я, и в голосе моём, наверное, прозвучало удивление. — До какого ангара?

Она чуть наклонила голову, и на лице её промелькнуло выражение — смесь удивления и усталого раздражения.

— Ты что, ещё не знаешь, что у нас есть истребитель?

— Нет, — ответил я честно.

И про себя подумал, что на этом корабле, похоже, много чего есть, о чём мне ещё предстоит узнать.

— На «Тэбити» есть лёгкий перехватчик, — сказал Риваш, и тон его сменился на лекторский, каким объясняют очевидные вещи тем, кто должен был бы их знать, но почему-то не знает. — В третьем ангарном отсеке, за грузовой переборкой. Он там с тех пор, как капитан Харк решила, что торговому судну в секторе Ароса нужна огневая поддержка. Мудрое решение, учитывая местные нравы и плотность пиратских формирований. Пилот — вот она, Тиссайа де Авен. Человек, чьи рефлексы рассчитаны на перегрузки в двадцать g и выше...

Тиссайа спустила ноги со стола. Босые ступни коснулись холодного металла палубы, и я увидел, как её передёрнуло, озноб пробежал по всему телу, от пяток до затылка. Она перенесла вес на ноги, выпрямилась, держась одной рукой за край стола. Покачнулась — сильно, опасно, и я шагнул вперёд, подставляя плечо.

Она ухватилась за мой скафандр — крепко, цепко, пальцы впились в ткань на предплечье так, будто от этого зависела её жизнь. Я мягко придержал её за талию. Весила она немного, почти ничего, но хватка была сильной. Так хватаются за поручни в кабине при резких перегрузках — не за что попало, а за конкретную точку, рассчитанную на нагрузку. Я чувствовал, как дрожит её рука, но пальцы держали мёртво.

— Спасибо, Ар, — сказала она без тени улыбки.

Динамик на стене ожил, выплёвывая жёсткий голос Харк.

— Медотсек, доложить статус.

— Пациентка в сознании, — доложил Риваш, и голос его приобрёл официальные нотки. — Жизненные показатели стабильны, в пределах допустимых отклонений. Пытается встать, вопреки моим настоятельным рекомендациям. Мышечная функция — тридцать пять процентов от возрастной нормы. Вестибулярный аппарат нестабилен, сохраняется высокий риск падения и травматизации.

— Она может летать?

Пауза разлилась в воздухе, как сладкий сироп. Я почувствовал, как женщина рядом со мной напряглась всем телом, как пальцы на моём предплечье сжались ещё сильнее, до боли, до синяков, которые, наверное, останутся.

— Физически — на грани, — ответил Риваш после короткой заминки. — Рефлексы восстановятся быстрее, чем мышечная ткань. Нейрошунт компенсирует моторику частично, процентов на шестьдесят. Если её посадить в кабину и ввести стимулятор, она сможет пилотировать. Недолго. Тридцать-сорок минут, но сможет. Я, разумеется, как лечащий врач, категорически против. Это чистое безумие.

— Капитан, — хрипло сказала женщина, перехватив канал, и голос её, только что слабый и сиплый, вдруг обрёл твёрдость. — Я в строю. Ар проводит меня до ангарного бокса.

Харк заговорила снова, и тон её изменился. Стал ровнее, собраннее, без лишних эмоций. Тон командира, который принял решение и теперь будет его реализовывать, чего бы это ни стоило.

— Олик всадил торпеду в самого шустрого. Это дало нам фору, но оставшиеся двое идут следом. Двадцать минут до контакта. Мне нужна огневая поддержка, иначе они нас просто расстреляют на дистанции. Ар, доведёшь Тис до ангара, поможешь с предполётной подготовкой. Потом — на мостик. Бегом. Мне нужен второй пилот на «Тэбити». У нас есть шанс, если будем работать слаженно.

Я открыл рот, чтобы ответить, но женщина меня опередила.

— Двадцать минут хватит, — сказала она, и голос её, минуту назад хриплый и слабый, окреп так резко, будто кто-то переключил внутренний тумблер, включил резервный источник питания. — Мне нужен лётный комбинезон и стимулятор. Риваш, стандартный набор для экстренного подъёма.

— Я протестую, — сообщил Риваш, и в голосе его прозвучала обречённость.

Знал ли он, что его протест ничего не изменит? Знал, но был обязан его заявить.

— Запротоколировано, — ответила она коротко. — Давай сюда набор.

Дроид помолчал ещё секунду, словно надеясь на чудо. Потом один из манипуляторов, сегментированных и гибких, опустился к запертому шкафу у стены, коротким движением открыл дверцу и достал плоский контейнер — тёмно-серый, с яркой маркировкой медицинского креста и предупреждающими надписями. Риваш поставил его на край стола, рядом с её бедром.

— Стимулятор центральной нервной системы, анальгетик пролонгированного действия, глюкоза в ударной дозе, комплекс витаминов, — перечислил он, будто зачитывал состав яда. — Действие — сорок минут, плюс-минус пять в зависимости от индивидуальной реакции. После этого вас ждёт мышечный коллапс, полное истощение резервов, и никакие рефлексы, даже усиленные нейрошунтом, не помогут. Если через сорок минут вы не вернётесь в медотсек — я сниму с себя ответственность за ваше состояние. Формально и фактически. Протокол будет закрыт.

— Договорились, — сказала она, принимая контейнер свободной рукой.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляда. Она стояла рядом со мной, держась за моё плечо, босая, в тонком, почти невесомом комбинезоне, только что вырванная из девятидневного ледяного сна, который для организма равносилен клинической смерти. Лицо было бледным до синевы, под глазами залегли тёмные, провальные круги, губы потрескались, тело мелко дрожало от холода и слабости. Выглядела она так, будто её протащили через молотилку.

И при всём этом взгляд её был абсолютно собранным, жёстким, почти агрессивно трезвым. Взгляд пилота, который слышит команду на вылет и мгновенно включает все системы, все резервы, всё, что у него есть, не думая о последствиях.

— Чего смотришь? Делай мне инъекцию и пошли, — сказала она мне. — Времени мало. Каждая секунда на счету.

Я кивнул. Взял инъектор и приставил его к шее Тиссайи. После подставил ей руку поудобнее, она оперлась, перенеся на меня часть веса, и мы двинулись к выходу из медотсека. Первые шаги дались ей тяжело — ноги подкашивались, ступни скользили по гладкому металлу, но она упрямо переставляла их, вцепившись в меня мёртвой хваткой.

Риваш смотрел нам вслед, стоя у операционного стола в своём безупречном белом мундире. Голубые огни в прорезях маски мерцали ровно. Когда створки двери уже начали расходиться, дроид сказал:

— Протокол обращения. На «вы». Оба. Это обязательно.

Мы вышли в коридор. Створки сомкнулись за спиной, отрезая нас от стерильной тишины медотсека. Коридор встретил нас привычным гулом вентиляции, тусклым светом аварийных ламп и лёгкой вибрацией палубы — корабль готовился к манёврам, где-то в глубине гудели двигатели, перекачивали топливо, перезаряжали системы.

Она шла, цепляясь за меня, и я чувствовал, как дрожит её рука, как тяжело ей даётся каждый шаг. Но она шла. И молчала, экономя силы на то, что ждало впереди.

Коридор мерцал аварийным освещением — жёлтые плафоны через один, и от этого казалось, что стены то выступают вперёд, то проваливаются обратно в полумрак. «Тэбити» перешла на экономный режим, берегла энергию перед боем, и теперь каждый люк и стык обшивки выглядели иначе, чем при полном свете. Тревожнее, теснее, будто коридор сжался и стал уже, чем был на самом деле. Я чувствовал давление пространства, которое вроде бы и не изменилось, но ощущалось теперь совершенно иначе.

Тиссайя всё также висела на моём плече, когда ей удавалось поймать баланс, хватка ослабевала, она перехватывалась удобнее, и тогда я слышал её дыхание. Частое, неглубокое, с хрипотцой того, кого только что выдернули из объятий ледяной летаргии.

После долгих часов в криостазисе тело женщины стремительно разогревалось — стимулятор гнал кровь по сосудам, разгонял метаболизм, и я ощущал проступающий жар, исходящий от её кожи. Волосы, всё ещё влажные и тёмные, падали Тис на лицо, и она периодически откидывала их резким движением головы. Всякий раз это обыденное действие выходило коротким, раздражённым, будто она отгоняла назойливое насекомое. От неё пахло медикаментами, и чем-то, что заставляло сходить с ума мои гормоны, тёплым, слабым, что я бы без раздумий назвал бы феромонами. Едва ощутимый аромат женщины, от которого в голове шевельнулось нечто непрошеное, и я снова задавил это привычным усилием воли, как давил всегда, когда позволял себе лишнее.

Я разглядывал её украдкой, пока мы шли. Вблизи, в движении, впечатление было другим, чем на операционном столе. Там она была пациенткой, бледной, беспомощной, предметом работы Риваша, который колдовал над её венами с катетерами. Здесь, повисшая на моём плече, стиснувшая зубы, упрямо переставляющая ноги, она уже казалась живым человеком. Может не вполне здоровой, но осязаемой и вполне земной. Это заставляло проснуться внутри некие мужские чувства, побуждавшие меня покровительствовать этой «Спящей Красавице», и от этого она делалась почти родной. Лицо её, даже бледное, даже осунувшееся, оставалось человеческим в том смысле, к которому я привык на Земле. Среди синекожих лубасири, среди рас Империи с «неправильными» пропорциями и окраской, Тиссайя выглядела как напоминание о мире, из которого я пришёл. Кожа тёплого тона, тёмные волосы, старый шрам на левой щеке — маленький, от чего-то острого, похожий на след от занозы, который уже зажил очень давно.