Алексей Елисеев – Край Галактики. Реверс III (страница 5)

Риваш помедлил с ответом. Огни его оптики мигнули всего раз, но я успел заметить.

Она знала его имя. Слово прозвучало естественно, будто она только вчера с ним разговаривала, а не провалялась в ледяном сне неизвестно сколько времени. Знала этот корабль, этот медотсек, этого дроида и его язвительность. Она была здесь своей, не так, как я, не временно, не по контракту, а по праву, которое не нужно доказывать.

— Девять суток, — ответил Риваш, и я уловил в его тоне перемену.

Сарказм никуда не делся, он сидел в каждой интонации, но под ним проступило что-то другое, похожее на заботу — сухую, профессиональную, но странный дроид проявлял заботу.

— Вы лежали в астероидном поле, пока капитан ходила по имперским станциям. Стандартная процедура для таких, как вы. Модуль получил удар камнем. Контур реанимации повреждён. Автоматика не справилась, работал я. Вы должны быть благодарны. Впрочем, благодарность от пациентов, довольно редкий случай, я давно не питаю никаких иллюзий.

Она сглотнула с видимым усилием, и я видел, как по горлу прошла судорога. Взгляд её, всё ещё мутный после пробуждения, медленно обвёл медотсек — манипуляторы, замершие в ожидании, диагностическую рамку, прижавшуюся к стене, шкафы с инструментами. И остановился на мне. На моей синей коже, на грубом скафандре, который я так и не снял, на лице, которое, должно быть, казалось ей чужим и странным. Она меня не знала.

— Кто... — выдохнула она, и в этом коротком слове поместилось всё: и удивление, и настороженность, и потребность понять, с кем она имеет теперь дело в одном пространстве.

— Это новый член экипажа Ар Сен, — сообщил Риваш, и я даже рта не успел раскрыть.

Он говорил за меня, как за вещь, как за предмет обстановки, и в этом было столько привычного высокомерия, что я даже не обиделся, только отметил про себя, что здесь это норма.

— Искусственник. Серия «Универсал». Капитан выкупила его контракт на станции. Он доставил ваш модуль. Попутно активировал аварийный маяк, чем привлёк три пиратских корабля. Мы совершили экстренный прыжок. Вот краткое изложение. Подробности — у капитана, когда дойдёте до мостика. Что произойдёт не раньше чем через час.

Я слушал и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Маяк активировался автоматически, когда камень ударил в модуль, это была штатная реакция системы, и я тут был ни при чём. Но Ривашу, видимо, доставляло удовольствие ввернуть шпильку, даже если для этого приходилось чуть-чуть искажать реальность. Я промолчал. Спорить с ним сейчас, после всего, было глупо и бессмысленно.

Она закрыла глаза. На лице её мелькнула тень — усталость, досада, принятие. Женщина приняла информацию, обработала её с той быстротой, какая бывает только у людей, привыкших к перегрузкам, и убрала куда-то вглубь, чтобы вернуться позже. Пилотская дисциплина, подумал я. Или военная. Или что-то ещё, чему я пока не знал названия.

Потом веки поднялись, и она снова посмотрела на меня. Долго, не отводя взгляда. Тёмно-карие глаза прошлись по моему лицу, по синей коже, которая для неё, может быть, впервые была не просто картинкой, а живым человеком, по штрих-коду под ухом, который Риваш считал с порога, по усталым складкам у рта. Она изучала меня так, как изучают незнакомый инструмент перед тем, как пустить в дело.

Я смотрел на неё в ответ. На тонкий шрам на левой щеке, который проступил, когда кровь прилила к коже. На тёмные, влажные волосы, прилипшие ко лбу. На человеческую внешность без синевы, без пигментации, без тех меток, какие носят расы Империи. Чистая земная порода, какой я не видел уже давно. И вопрос, который мучил меня с того момента, как я разглядел её через замёрзший иллюминатор, поднялся сам собой, вырвался наружу, не спрашивая разрешения.

— Ты с Земли? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо, будто не моим горлом.

Она смотрела на меня ещё секунду. Две. В глубине её зрачков мелькнуло что-то, может быть, удивление, может быть, понимание, отчего я спрашиваю.

— Нет... — ответила она тихо.

И отвернулась к Ривашу, давая понять, что разговор окончен. А я остался стоять у стены, чувствуя, как тяжесть скафандра давит на плечи, и как внутри, где-то под рёбрами, шевелится странное, сосущее чувство то ли разочарование, то ли облегчение. Не с Земли. Значит, я ошибся. А может быть, она и сама не знает, откуда родом.

Риваш склонился над ней, проверяя показатели. Манипуляторы бесшумно убирали использованные инструменты, готовя стол к следующей фазе — отдыху, наблюдению, восстановлению. Я стоял и смотрел, как она дышит — медленно, глубоко, возвращаясь к жизни. И думал о том, что на этом корабле у каждого есть своя история, свои секреты, своё место.

Пациентка попыталась сесть резко, будто её подбросила пружина, забывшая, что тело ещё не готово. Движение вышло рваным, не скоординированным, руки в зажимах дёрнулись, натянув фиксаторы, и я увидел, как лицо её исказилось от боли. Мышцы, пролежавшие девять суток в ледяном сне, отзывались на каждое усилие тупой, жгучей ломотой, от которой, вероятно, хотелось взвыть в голос. Но женщина только закусила губу.

— Лежать, — сказал Риваш, и голос его прозвучал так, как, наверное, звучал когда-то, когда он был живым врачом, а не дроидом в белом мундире. Жёстко, без тени сарказма, одна чистая команда. — Вы двадцать минут назад были клинически мертвы. Ваши мышцы работают на тридцать процентов от нормы. Вестибулярный аппарат перекалиброван. Если вы встанете, вы упадёте, ударитесь головой о стол, и мне придётся лечить ещё и сотрясение. А я не намерен тратить ресурсы на последствия вашего упрямства.

Она посмотрела на него. Взгляд был мутным, плывущим, но во взгляде тлело нечто упрямое и злое, привыкшее к приказам и привыкшее их нарушать. Такое выражение я видел у людей, которые прошли через такое, после чего уже ничего не боятся.

— Риваш, — произнесла она хрипло, с усилием проталкивая слова сквозь пересохшее горло. — Сними зажимы.

— Нет.

— Сними. Зажимы.

— Нет. И повторять бессмысленно. Мой протокол запрещает освобождение пациента до стабилизации вестибулярных функций. Это правило действует для всех, включая тех, кто полагает себя исключением.

Она откинулась на стол, тяжело дыша. Закрыла глаза на секунду, собиралась с силами, с мыслями, с тем остатком воли, который ещё теплился в обессилевшем теле. Потом повернула голову ко мне. Тёмно-карие глаза нашли моё лицо — мокрое от пота, усталое, с запавшими от обезвоживания скулами, с синей кожей, которая в здешнем освещении казалась почти чёрной. Она смотрела на меня оценивающе, прикидывала, на что я гожусь в этой ситуации, можно ли на меня положиться или лучше не рисковать.

— Ар Сен, — произнесла она, и моё имя в её хриплом, ещё не окрепшем голосе прозвучало странно, будто она примеривала его на вкус, пробовала, как оно ложится на язык. — Ты так и будешь стоять и пялиться на мою грудь? Или поможешь мне встать?

Я перевёл взгляд на Риваша. Его оптика мигнула — коротко, предупреждающе, как жёлтый сигнал светофора перед тем, как зажечься красному.

— Не вздумайте, — сказал дроид. — Я запрещаю. Категорически. Это будет нарушением всех протоколов.

— Этот парень мне не подчиняется, — сказала она Ривашу, и в голосе её прорезалась та интонация, с какой спорят с упрямым ребёнком. — Он в прямом подчинении капитана. А капитану нужно, чтобы я была на ногах. Так, Ар Сен? Так тебе сказала Харк?

Она была права. Харк приказала мне разбудить её, привести в чувство, ввести в курс дела. Никаких указаний насчёт того, чтобы держать её привязанной к столу, она не давала. Я это понимал, и Риваш это понимал, но ему, видимо, было важнее настоять на своём, чем признать очевидное.

— Капитан приказала привести вас в чувство, как можно скорее, — ответил я осторожно, стараясь не ввязываться в конфликт, но и не врать. — И сообщить, что на нас напали.

— Вот видишь, — она снова посмотрела на Риваша, и на лице её мелькнуло нечто вроде удовлетворения. — Привести в себя, а не мариновать в лазарете до полного выздоровления. Снимай фиксаторы.

Риваш помолчал. Огни его оптики переливались — голубой, зелёный, снова голубой. Он просчитывал варианты, сверялся с показателями, взвешивал риски, спорил сам с собой на том внутреннем языке, который был доступен только ему. Потом зажимы на запястьях и лодыжках щёлкнули почти одновременно и разошлись, освобождая руки и ноги.

— Фиксирую: пациентка освобождена по собственному требованию, против рекомендаций лечащего врача, — произнёс он тоном судебного секретаря, зачитывающего приговор. — Ответственность за последствия лежит на пациентке и на этом... — он указал на меня сегментированным манипулятором, — ...ассистенте. Протокол записан, данные внесены в бортовой журнал. Если вы упадёте и сломаете себе шею — это будет ваш выбор, а не моя некомпетентность.

Она села. Медленно, с усилием, которое было видно по побелевшим костяшкам пальцев, вцепившихся в край стола. Тело качнулось, повело в сторону, и я сделал шаг вперёд, не думая, инстинктивно, как делают шаг к падающему, чтобы успеть подхватить. Она подняла руку, останавливая меня на полпути.

— Подожди, — выдохнула она. — Секунду. Дай мне самой...

Я замер в полушаге, готовый в любой момент броситься на помощь, но стараясь не давить. Она сидела на столе, босая, в тонком комбинезоне гибернационного кокона, который облегал тело, как вторая кожа, подчёркивая каждую линию, каждую впадину. Волосы, тёмные и влажные, падали на лицо, и она откинула их решительным движением головы. Дыхание было частым, поверхностным, со свистом, организм перестраивался, привыкал к вертикальному положению после девяти дней горизонтального покоя.