Алексей Елисеев – Край Галактики. Реверс III (страница 4)

Минуты тянулись, как резина. Я стоял у стены, прислонившись спиной к керамопласту, и чувствовал, как скафандр и реактивный ранец давят на плечи. Ноги затекли, рот пересох, язык скрёб по нёбу, как наждак. Сглотнул, но легче не стало. Палуба под ногами вибрировала, «Тэбити» отчаянно маневрировала, уклонялась от обломков, прокладывала путь сквозь астероидное крошево. Дважды корабль тряхнуло ощутимо, так что манипуляторы над столом дрогнули, но Риваш мгновенно компенсировал колебания, огни его оптики пульсировали чаще, он успевал просчитывать каждое движение, каждую коррекцию.

Он стоял у стола, оптические прорези прикрыты, глаза ему были не нужны, он видел пациентку через датчики, через сканер, через всю сеть медотсека, которая подчинялась его нейроинтерфейсу, как пальцы подчиняются руке. Руки его висели вдоль корпуса неподвижно. Вся реанимационная процедура шла через нейроподключение.

Через двадцать минут температура добралась до минус шестидесяти. Кожа женщины начала меняться — восковой, мертвенный оттенок медленно отступал, уступая место живому, тёплому тону. Человеческому. Земному. Без синевы, без характерной для рас Империи пигментации. Под тонкой кожей на шее я заметил, как запульсировала жилка — едва заметно, но это была жизнь. Она постепенно возвращалась.

— Вторая фаза, — объявил Риваш, и в голосе его прорезалось что-то похожее на удовлетворение мастера, который приступает к самой тонкой части работы. — Разблокировка метаболизма. Сейчас начнётся самое интересное. Электростимуляция сердечной мышцы. Внимание на кардиомонитор. Если линия уйдёт в фибрилляцию — скажете мне. Одним словом. Справитесь?

— Справлюсь...

— Похвально. Значит, день не совсем пропал.

Из-под стола выехали электроды на гибких, сегментированных штангах — тонкие, как змеи, с блестящими наконечниками. Манипулятор установил их на грудную клетку: два над сердцем, чуть выше левого соска, два на рёбрах, сбоку. Риваш помолчал секунду, словно собираясь с мыслями.

— Первый разряд...

Тело дёрнулось. Спина выгнулась, грудь подалась вверх, руки рванулись в зажимах, голова откинулась назад, обнажив горло. Кардиомонитор вспыхнул — плоская линия подпрыгнула, выбросила острый пик и рухнула обратно в тишину.

— Нестабильно. Повторяю.

Второй разряд. Тело снова дёрнулось, зажимы скрипнули, удерживая конечности. На экране линия пошла рваными зубцами — сердце билось, но хаотично, беспорядочно, не находя ритма, как мотор, который завели на лютом морозе, и он захлёбывается, чихает, не может выйти на нужные обороты.

— Фибрилляция, — сказал я, глядя на мечущиеся пики.

— Вижу, — отрезал Риваш.

Сарказм из его голоса испарился, осталась только холодная, расчётливая собранность.

Глава 3

— Корректирую дозировку кардиостимулятора. Третий разряд, пониженная мощность с фармподдержкой.

Манипулятор подвёл к шее тонкий инъектор. Щелчок — содержимое ампулы вошло в кожу. Одновременно с этим — третий разряд, мягче, глубже первых двух. На экране ритм начал выравниваться. Зубцы стали ровнее, паузы между ними — короче. Сорок ударов в минуту. Сорок пять. Пятьдесят.

— Есть захват, — сказал Риваш, и в голосе его мелькнуло нечто вроде торжества. — Ритм синусоидный. Метаболизм запущен. Она везучая. Ещё пара часов в повреждённой капсуле, и реанимация была бы бессмысленна.

Третья фаза — кислород. Манипулятор поднёс к лицу прозрачную маску, прилегающую мягким контуром, и я увидел, как тёплый, влажный поток воздуха шевельнул тонкие волоски у виска. Грудная клетка поднялась — медленно, с натугой, будто лёгкие разучились расправляться, будто каждый сантиметр движения давался с трудом. Первый вдох. Судорожный, поверхностный. Второй — чуть глубже. Третий. Тело вспоминало, как это делается, как жить.

— Температура ядра — минус двадцать. Мышечная ткань начинает отвечать. Нейроактивность растёт. Через десять минут пойдёт рвотный рефлекс — штатная реакция, семьдесят один процент случаев. Организм избавляется от остатков криоконсерванта. Если вас это смущает — отвернитесь.

Я не отвернулся. Стоял и смотрел, как тело оживает — медленно, мучительно, по частям. Пальцы правой руки дрогнули, пошевелились, словно перебирали невидимые струны. Левая кисть сжалась в кулак и тут же разжалась. Мышцы ног прошила судорога, зажимы на лодыжках натянулись, удерживая конечности. Веки подрагивали, глазные яблоки двигались под ними быстро, беспокойно, она видела сны, пыталась проснуться, но стазис не отпускал, держал мёртвой хваткой.

Палубу тряхнуло. Тяжёлый, глухой удар, от которого зазвенело в ушах. Инструменты в запертых шкафах звякнули, качнулась лампа под потолком. Попадание. Что-то крупное ударило в корпус «Тэбити». Я инстинктивно схватился за край стола, чтобы удержать равновесие.

— Полагаю, это не метеорит, — заметил Риваш, не оборачиваясь. — Продолжаем. Мне безразлично, что происходит за бортом. Моя зона ответственности — этот стол. Если корабль развалится, я закончу процедуру в обломках. У меня приоритет.

Температура наконец перевалила в плюс. Кожа женщины порозовела, приобрела нормальный человеческий оттенок — тёплый, живой. Черты лица стали мягче, подвижнее, утратили ту застывшую, музейную правильность, которая так резанула меня в первый момент. Тёмные, влажные волосы прилипли к высокому лбу, и на левой щеке, возле скулы, проступил тонкий, едва заметный шрам. Я не видел его раньше через иней на стекле иллюминатора, сквозь налёт замерзающей влаги. Маленькая отметина, может быть, давнишняя, может быть, из детства. Первый изъян на этом лице, и от него мне вдруг стало легче. Живых людей украшают шрамы. Они несовершенны.

Рвотный рефлекс пришёл на двенадцатой минуте, почти по графику. Тело выгнулось, горло сжалось судорогой. Манипулятор мгновенно повернул голову набок, второй подставил под подбородок пластиковый приёмник. Несколько секунд конвульсий, хриплый, рвущий горло кашель. Риваш с помощью третьего манипулятора протёр лицо пациентки мягкой салфеткой — аккуратно, бережно, c профессиональной заботой, которая не имеет ничего общего с чувствами, но выглядит почти человеческой.

— Штатная реакция, — сказал он. — Ещё пять минут, и она откроет глаза. Зрение вернётся не сразу, первые тридцать секунд она будет видеть только размытые пятна, тени, очертания. Слизистые пересохли, голосовые связки восстановятся через две-три минуты. Рекомендую не пугать её. Хотя, глядя на вас...

Он не закончил фразу. Развёл руками, жест уставшего вельможи, который отказывается от безнадёжного, заранее проигранного дела.

Потом она открыла глаза.

Радужка оказалась тёмно-карей, почти чёрной в тусклом свете медотсека, и в первые секунды зрачки блуждали бесцельнo по потолку, по слепящей лампе, по размытым, расплывчатым силуэтам. Моргнула. Медленно, тяжело, будто веки весили тонну. Ещё раз. Губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Звука не было. Взгляд плыл, искал точку опоры, за которую можно зацепиться, чтобы вынырнуть из этого липкого, вязкого забытья.

Я стоял над ней, всё ещё в расстёгнутом скафандре, с мокрым от пота и напряжения лицом. Видел, как зрачки медленно, с усилием сжимаются, фокусируются на мне. Как в глубине глаз вспыхивает осознание — сначала испуг, потом удивление, потом вопрос. Рот открылся, из горла вырвался сухой, сиплый хрип, связки отказывались подчиняться.

Риваш протянул мне инъектор — небольшой, похожий на авторучку цилиндр.

— Увлажнитель и мягкий седатив. К шее, в яремную вену. Она вам руку не откусит. Если откусит, считайте это производственной травмой.

Я взял инъектор, прижал его к её шее, туда, где под тонкой, ещё холодноватой кожей угадывалось биение пульса. Щелчок. Она вздрогнула, сглотнула с трудом, и я увидел, как по горлу прошла волна. Глаза её нашли моё лицо — тёмно-карие, с расширенными зрачками, в которых плескался целый океан вопросов. Где я? Кто ты? Что случилось? Сколько прошло времени?

Палубу качнуло сильнее прежнего. Нарастающий, низкий гул из глубины корабля, «Тэбити» разгонялась, уходила от погони или от опасности, включив маршевые в режим форсажа. Потом вибрация резко оборвалась, палуба дрогнула, и наступила особая, ватная тишина. Маршевые смолкли. Стихла дрожь корпуса. Освещение на секунду мигнуло и выровнялось. «Тэбити» летела по инерции.

Риваш наклонил голову, прислушиваясь к чему-то, доступному только ему.

— Капитан Харк в очередной раз продемонстрировала склонность к драматическим жестам. По крайней мере, нас перестало трясти. Моё оборудование скажет ей спасибо.

Женщина на столе закрыла глаза. На одну короткую секунду, словно собираясь с силами. Потом веки поднялись, и взгляд стал другим — жёстче, собраннее, осмысленнее. Она посмотрела на потолок, утыканный манипуляторами. На меня. На Риваша, застывшего в своём белом мундире с красными крестами.

Губы шевельнулись. Голос, когда он прозвучал, оказался тихим, хриплым, каждое слово давалось с трудом, продираясь сквозь пересохшее горло.

— Риваш... Сколько я спала?

Она знала его. Она назвала его по имени, хотя не могла видеть, ведь только что открыла глаза. Но в этом вопросе, в этой интонации было что-то такое, отчего у меня внутри ёкнуло. Не испуг или удивление, скорее понимание, что я здесь лишний. Что между этим дроидом-аристократом и женщиной на столе есть связь, в которую меня не посвящали.