Алексей Елисеев – Край Галактики. Реверс III (страница 3)

Медотсек «Тэбити» оказался тесноватым, загруженным, но при этом каждая деталь здесь стояла на своём месте, и в этом чувствовался порядок, установленный раз и навсегда. Стены обшиты серым керамопластом — лёгким, легко моющимся, устойчивым к кислотам и радиации. Потолок низкий, почти весь занят оборудованием: роботизированные консоли на шарнирных штангах, сегментированные манипуляторы, сложенные к потолку, как лапы уснувшего насекомого, автоматическая диагностическая рамка, сдвинутая к стене. В дальнем углу тихо гудел капсульный сканер, звук низкий, ровный, от него слегка вибрировали подошвы. Ни одной мягкой детали, ни одного декоративного элемента. Всё модульное, всё можно разобрать, перенести, собрать заново в другом отсеке, на другом корабле. Пахло антисептиком.

Посередине стоял операционный стол с откидными фиксаторами для конечностей — массивная конструкция из полированной стали, покрытая тонким слоем противоскользящего покрытия. Над ним нависала главная потолочная консоль: десяток сегментированных манипуляторов с инструментальными головками — скальпели, инъекторы, зажимы, датчики, лазерные эмиттеры. Сейчас она была сложена, прижата к потолку, и ждала.

Риваш подошёл к модулю, остановился и замер. Огни его оптики сменили оттенок — из голубого в зеленоватый. Он сканировал капсулу без единого касания, без штекеров и разъёмов. Нейроинтерфейс. Дроид подключился к сервисной сети модуля напрямую, через встроенный канал, и вся диагностика шла теперь у него внутри. Я видел, как пульсируют огни — ритмично, сосредоточенно. В эти секунды он даже не замечал меня, полностью уйдя в потоки данных.

Палубу тряхнуло — коротко, жёстко, будто корабль перешагнул через невидимый порог. «Тэбити» маневрировала, уклоняясь от мелких обломков. Из коридора донёсся приглушённый, низкий вой маршевых двигателей. Инструменты в шкафах звякнули, удерживаемые магнитными защёлками.

— Варвары... — заметил Риваш скучающим тоном.

И замолчал. Пауза длилась секунд пять, не больше. Для существа, которое не затыкалось с момента моего появления, это было необычно. Огни его оптики мигнули — быстро, дважды, будто он моргнул от неожиданности.

— Проблема... — заключил он. Голос изменился.

Сарказм остался, но под ним проступила профессиональная собранность, та холодная сосредоточенность, с какой хороший хирург берётся за сложный случай.

— Четвёртая панель корпуса деформирована. Фиксирую механическое повреждение управляющего контура системы реанимации. Автоматика капсулы не способна вывести пациентку из стазиса в автоматическом режиме. Поддерживать гибернацию она может — ещё часов шесть при текущем энергоресурсе, — но протокол пробуждения заблокирован. Микроконтроллер температурного режима уничтожен. Если попытаться запустить прогрев штатными средствами, система выдаст неконтролируемый скачок, и мы получим термический шок тканей. Некроз. И смерть.

Он повернулся ко мне. Голубые огни уставились в моё лицо, и я вдруг остро ощутил, как сканируют меня — не враждебно, просто фиксируют реакцию, как дополнительный источник данных.

— Это последствие вашей некомпетентности, Ар Сен. Камень, который вы допустили до корпуса, повредил плату стоимостью четыреста имперских кредитов. Четыреста кредитов — и жизнь офицера. Теперь понимаете, почему имперская администрация к ответственным операциям ваш тип не допускает?

Я промолчал. Камень летел сам по себе, и я сделал всё, что мог, выбрал траекторию, ушёл от прямого удара, смягчил столкновение. Риваш это знал. Язвил по привычке, потому что для него это похоже было естественно, как дышать.

— Что нужно делать? — спросил я.

— Мне — работать. Вам — стоять и молчать. Ручная реанимация. Принимаю командование на себя. Вся машинерия этого медотсека пойдёт через мой нейроинтерфейс. Я стану её контроллером, дозатором и нервной системой. Процедура займёт сорок-пятьдесят минут. Она будет неприятной для вас. Для пациентки — очень неприятной. Для меня — нет, потому что я профессионал.

Он развернулся к операционному столу, и в этом движении вдруг проступило что-то почти человеческое — усталая решимость человека, который берётся за грязную работу, потому что больше некому.

Потолочные консоли ожили. Манипуляторы разложились, расправили сегменты, заняли позиции с мягким, шипящим звуком сервоприводов. Диагностическая рамка выехала из стены и повисла в воздухе, светясь мягким синим контуром. Капсульный сканер загудел громче, переходя на рабочий режим. Вся машинерия пришла в движение, подчиняясь нейрокомандам Риваша, а сам он стоял неподвижно, только огни оптики пульсировали часто-часто, в такт командам, уходящим в невидимые сети.

— Вскрываю капсулу. Отойдите к двери.

Я отступил к назад, и прижался спиной к керамопласту. Замки капсулы разошлись с тяжёлым шипением, звук вышел такой, будто открывали консервную банку гигантских размеров. Крышка поднялась плавно, и из-под неё вырвалось облако холодного пара, густого, молочного и остро пахнущего незнакомой мне химией. Пар расползся по полу, обтекая мои тяжёлые ботинки.

Внутри лежала женщина.

Без стекла, без барьера — тело на ложе, опутанное трубками и датчиками, завёрнутое в тонкий, полупрозрачный кокон гибернации. Кожа её была серовато-бледной, с восковым оттенком, какой бывает у давно умерших, если не знать, что стазис останавливает субъективное время. Грудь не двигалась. Дыхания не было. Стазис подавлял всё — каждый вздох, каждое биение сердца, заменяя жизнь медленным, экономным течением криоконсерванта по сосудам.

Манипуляторы опустились к капсуле. Два сегментированных захвата подцепили тело под плечи и под колени с особой бережностью, с какой обычно обращаются с хрупкими, бесценными вещами. Третий зафиксировал голову, удерживая шейный отдел в строго горизонтальном положении. Движения были плавными, продуманными до миллиметра — Риваш управлял ими так, как дирижёр управляет оркестром.

Тело женщины поднялось из капсулы, повисло в воздухе на мгновение, и манипуляторы мягко переложили его на операционный стол. А я смотрел на неё и не мог отвести взгляда. Вблизи, без искажающего стекла, она оказалась ещё красивее и ещё страннее. Идеальная кожа, идеальные черты — и эта неестественная, восковая бледность, от которой по спине пробегал холодок. Губы, даже в стазисе, сохранили мягкость, и я поймал себя на том, что смотрю на них слишком долго. Мысль обожгла, как током. Она живая. Эта женщина просто спит жутким, глубоким сном, из которого её нужно вернуть.

И в то же время внутри поднялось глупое, животное, которое я уже придавливал сегодня. Оно поднялось снова — наглое, неуместное, и снова его задавил, почти с ненавистью к себе. В вакууме такие мысли делают руки глупыми. Здесь, в медотсеке, они делают тебя просто слабым.

Риваш, не оборачиваясь, проговорил:

— Если вы закончили пялиться, может быть, приступим? У нас сорок минут до того, как её клетки начнут умирать от перепада температур.

Я кивнул, хотя он и не видел.

— Готов всячески содействовать, доктор. Скажите чем могу...

— Вы тут вообще ни при чём, — отрезал он. — Вы просто мебель, которая умеет кивать. Стойте и молчите.

Он шагнул к столу, и огни его оптики вновь сменили цвет на глубокий красный, как угли в угасающем костре. Режим высокой концентрации. Потолочные манипуляторы замерли над телом, готовые начать.

— Фиксация, — сказал Риваш, и голос его прозвучал буднично, как у человека, который даёт команду включить свет.

Зажимы стола обхватили запястья и лодыжки мягко, но надёжно, с тем расчётом, чтобы тело не дёрнулось в самый ответственный момент. Диагностическая рамка медленно проплыла над неподвижной фигурой, заливая кожу синим, пронзительным светом. На экранах, вмонтированных в стену, побежали колонки цифр, графиков, показателей. Кардиограмма выдавала почти прямую линию, только редкие, едва заметные всплески напоминали, что сердце ещё не остановилось окончательно. Энцефалограмма показывала низкую, базальную активность, мозг теплился, как уголёк под слоем пепла. Газообмен был нулевым. Она не дышала уже бог знает сколько времени.

— Температура ядра — минус сто десять, — проговорил Риваш вслух, и я понял, это привычка врача, озвучивать всё для протокола, для записи, для истории болезни, которая, может быть, никогда никому не понадобится. — Перфузия штатная. Клеточная целостность в норме. Нейроактивность подавлена до базального уровня. В стазисе такой глубины пациент видит сны — медленные, фрагментарные, лишённые сюжета. Мозг работает на минимуме, но работает. Она жива. Приступаю к первой фазе. Прогрев.

Из-под стола бесшумно выехали нагревательные панели — плоские, матовые, похожие на те, что ставят в потолок, когда хотят обогреть комнату, только здесь они были нацелены на тело. Они заняли позиции вдоль женщины, не касаясь кожи, и воздух вокруг стола начал густеть, становиться плотным, тяжёлым. На поверхности панелей заиграло лёгкое инфракрасное свечение. Цифра на экране поползла вверх. Минус сто десять. Минус сто девять. Минус сто восемь.

— Быстрее её отогреть нельзя? — вырвалось у меня.

— Быстрее нельзя, — сказал Риваш, хотя я не спрашивал. Должно быть, привык объяснять, даже когда его не просят. — Если прогреть ткани резко, кристаллы льда в межклеточном пространстве порвут мембраны. Вместо живого человека получится биологическая каша, пригодная разве что для удобрений. Стойте, молчите, наблюдайте. Если вам станет дурно — отвернитесь к стене. Если упадёте в обморок — приводить вас в чувство не стану, у меня приоритет.