Алексей Елисеев – Край Галактики. Реверс II (страница 8)

Я сделал первый шаг, потом второй, и только тогда понял, что тело отвечает с задержкой. Падения сил не наблюдалось, слабости тоже не было, но странная инерция в движениях присутствовала. Мышцы уже отпустило, но я всё ещё помнил, как их сводило в капсуле, как фантомная перегрузка превращала грудную клетку в тиски. Кожа помнила чужое тепло и чужую торопливость, и это воспоминание сидело на мне, как тонкая плёнка. В голове ещё плавал остаток той приятной тяжести, которая приходит после разрядки, когда на секунду хочется перестать думать и просто жить.

И вот тут я сделал то, что делаю всегда, когда хочу остаться в тонусе, а не идти на поводу у обстоятельств. Достал полтаблетки.

Она лежала на ладони светлым матовым полукружием, спрессованная до плотности камня, и выглядела так, будто в ней нет ничего, кроме издевательства. Сколько я их уже прожевал за эту новую жизнь? Десятки, сотни, я сбился со счёта быстро, и всё равно каждый раз язык и мозг встречали это одинаковым отвращением. Привыкание не наступало. Организм принимал их как высокооктановое топливо, но человек внутри продолжал отчаянно сопротивляться.

Я положил таблетку в рот и сразу почувствовал, как она начинает рассыпаться. Сухая пыль расползлась по языку, забилась под нёбо, шуршала на зубах, превращая жевание в работу, похожую на перемалывание песка. Вкуса у этого заменителя пищи не было. Именно это и бесило сильнее горечи, потому что горечь хотя бы какой-то вкус, а не полное его отсутствие. Здесь пищу заменили на пустоту, стерильную, безликую, и я старательно делал вид, что это питание. Но желудок не проведёшь, когда он пуст.

Челюсти сжались сами собой. Я пережёвывал медленно, стараясь не думать о текстуре и отсутствии вкуса, но мысли упрямо возвращались. Песок. Мел. Сухость. Горло будто обложили ватой. Я сделал короткий глоток воды, потом ещё один, маленький, чтобы смочить эту дрянь и превратить её в вязкую кашицу. Вода ушла следом, холодная и такая же безликая, как свет на стенах, и только тогда стало легче проглотить.

Тепло пошло по телу не сразу. Оно приходило всегда с задержкой, как будто организм сначала решал, стоит ли вообще тратить ресурс. Потом пришла ясность. Не радость или бодрость. Просто ясность. Голова стала лучше работать, дыхание билось ровнее, сердце перестало прыгать. Внутри появилось ощущение, что я снова могу держать себя в руках, а не плыть по волнам эмоций.

Я пошёл дальше и по пути ловил на себе взгляды.

Здесь редко смотрят прямо. Прямой взгляд означает просьбу или вызов. Просьба делает тебя добычей. Вызов делает тебя мишенью. Поэтому взгляд скользит, цепляется краем, задерживается на долю секунды и тут же уходит, как будто человек проверяет, можно ли с тебя что-то взять, и если да, то чем рискует.

Я услышал их ещё до того, как увидел. Низкую ленцу в тембре, привычку говорить так, как говорят о бытовых вещах, которые давно надоели, но всё равно приходится делать. В голосе было что-то вязкое, растянутое, словно человек жевал слова так же, как я жевал таблетку, и при этом никуда не спешил.

– Эй… Арсений…

Я услышал это и сразу понял, что это не просьба. Голос не пытался угодить, а обозначал, что меня заметили. Пара слогов, и у меня в голове щёлкнуло, как у пилота, когда приборы дают сигнал, что цель захвачена.

Я не ускорился и не замедлил шаг. Замедление тоже читается, только иначе. Я просто позволил себе остановиться на границе дистанции, где разговор ещё возможен, а внезапная атака уже выглядит рискованной. Повернулся.

И увидел три рыла. Три одинаковых синеватых лица, собранных из одной и той же генетической глины, только характер на них отпечатался разный. Они стояли полукругом, словно случайно, словно просто болтают. Плечи расправлены шире, чем нужно, подбородки приподняты так, что это выглядело привычкой, а не позой. На лице первого читалась усталость, плотная, как грязь, и раздражение от того, что ему приходится жить вот так, в коридоре, тянуть чужое, торговать чужим голодом. Глаза у него были живые, но эта жизнь проистекала из жадности. Жадность всегда понятна и близка многим. Она бодрит и оживляет.

Их руки были пусты. А какими им быть? Инструмент искусственникам не доверяли, оружие запрещено. Но и безоружным старичок опасен, потому что он мог закрыть в прошлый раз базу по рукопашке, а эти ещё опасней, потому что их трое.

Они стояли так, чтобы перекрывать проход, но оставлять мне иллюзию выбора. Я взглянул на второго. Тот держал плечи чуть выше, будто готов в любой момент рвануть вперёд. Глаза у него были как щёлки, прищур, который не выражал хитрость, он выражал привычку смотреть на людей как на добычу. Третий стоял чуть в стороне, ровно там, где удобно подстраховать и ударить с фланга, если разговор пойдёт не так.

И вот в этот момент мне стало ясно, что это быдло. Не потому что они громко ругались или выглядели грязно. Здесь все одинаково чистые внешне, и это делает грязь внутри заметнее. Быдло определяется не одеждой, а тем, что человек выбирает, когда у него есть выбор. Эти трое выбрали отжимать чужое, вместо того чтобы вгрызаться в курсы и набивать себе ресурс. Они выбрали паразитировать.

Голос снова пошёл ленивый, будто он зевает.

– Арсений, ты взрослый парень, сам всё понимаешь. Тут порядок простой, все со старшими делятся. Ты ходишь, таблетки жуёшь, дела свои крутишь, а мы рядом стоим, смотрим, чтоб всё ровно было. Ну так давай, без глупостей, поделился – пошёл дальше.

Он не улыбался. Он даже не пытался играть в доброту. Он просто называл себя старшим, и этого в его картине мира хватало, чтобы чужие таблетки стали его таблетками.

Я не ответил сразу. Дал себе секунду, чтобы оценить расстояние. Дыхание моё было ровным, и это делало голос ровным, а ровный голос не даёт им зацепиться за слабину.

– У меня свои дела… – сказал я. – … старшие.

Я не сказал «отвали». Я не сказал «пошёл». Прямой ответ звучит как вызов, к этому они готовы. Это даёт им право. Я сказал нейтрально.

Первый медленно опустил веки, но жадность никуда не делась. На лице промелькнуло раздражение.

– Подскажем, – влез второй, и в его голосе было больше живости, чем у первого. Он пытался продать мне сказку. – Как тут проходить… быстрее…

Я видел, что он сам не верит в то, что говорит. Рядом, чуть в тени, стоял четвёртый. Тот самый вихрастый. Совсем молодой, которого они до этого держали за горло психологически, и он смотрел на меня так, как смотрят на последнюю возможность не отдавать своё.

Молодой был ещё мягкий. Плечи у него поджаты. Глаза бегают. Руки держат бутылку воды, и пальцы на горлышке побелели от того, как крепко он её сжимает. Он уже понял, что эти трое возьмут своё, но всё ещё надеялся, что можно договориться, можно подмазать, если сыграть правильно. Я видел таких раньше. Они верят в справедливость разговора, в то, что правильные слова могут остановить кулак. Таких ломают первыми, потому что они сами подставляются, пока ищут выход, которого нет.

Я тяжело посмотрел на второго. И от этого взгляда он вздрогнул, потому что понял шестым чувством, что будет дальше. Но произносить выводы вслух не было никакого смысла. Я не стал читать лекции, просто дал им факты.

– Здесь никто не проходит быстрее, – сказал я. – Здесь главное не сломаться и продолжать. Иди вперёд.

Слова вышли спокойно. Я держал лицо, но не строил из себя героя. Просто говорил, как говорят о физике.

Третий хохотнул. Смех у него был сухой, как кашель.

Он не сказал «молодец». Он сказал слово, которое обычно бросают, когда хотят обозначить, что тебя уже записали в список тех, кого будут трясти.

– Умник…

Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Не из-за безобидного слова, скорее потому, что они пытаются взять меня на социальный рычаг, как будто я обязан им что-то доказать. Но мне-то плевать на них и вообще на всех. Я давно понял, что доказательства нужны только мне самому, когда закрываешь глаза перед тем как уснуть и думаешь о том, как прошёл день.

Я сдвинулся так, чтобы проходить по границе их круга, не задевая, но заставляя их сделать микродвижение. Это микродвижение и есть проверка. Если они не отступают, значит, будет контакт, а наоборот, значит, они тоже меня просчитывают.

Первый сделал полшага в сторону. Ровно столько, чтобы сохранить лицо.

Глаза у него на секунду соскользнули на мой карман, туда, где могли лежать ещё таблетки. Я заметил это. Он тоже заметил, что я заметил.

И в этот момент я понял ещё одну вещь, которую не нужно произносить. Он устал. Он реально устал от этого коридора, от этого вечного давления имперской машины и здешней мерзкой экономики. Но голод и жажда у него были не меньше усталости, а может и больше. И первый заколебался, но жрать хотелось, и хотелось совсем не по расписанию.

И именно будничность и усталость в паре с голодом давили сильнее любого крика. В крике есть эмоция. В привычке только система.

Я прошёл мимо, не ускоряясь. За спиной послышались шаги и приглушённые голоса. Я не оборачивался, но отражение панели у поворота показало достаточно. Как только я ушёл, они переключились на молодого. Добыча здесь плывёт по маршрутам сама, как рыба по течению. Можно просто выбрать рыбное место.

Сначала я услышал голос молодого, быстрый, сбивчивый. Он пытался объяснить, оправдаться, откупиться словами. Потом увидел, как первый шагнул ближе, и дистанция стала меньше. Когда дистанция становится меньше, разговор заканчивается.