Алексей Елисеев – Край Галактики. Реверс II (страница 7)

Она прижалась губами к моему подбородку, затем скользнула к углу рта, и делала это так расчётливо, так опытно, будто училась прямо сейчас на моей реакции, калибровала свои действия. Пробовала давление, меняла темп, выдерживала паузу. Она мастерски поднимала во мне тёмную, горячую волну и сразу же удерживала её на самой грани, не давая схлынуть, не давая расслабиться.

Я почувствовал, как где-то глубоко внутри, в солнечном сплетении, поднимается глухая, тяжёлая злость. Та самая, первобытная ярость, что остаётся на дне души после предела, который ты нащупал и не смог пробить. Да, я достиг предела, упёрся в него лбом, и ненавидел это знание своей ограниченности. Мне хотелось раздавить этот предел, разнести его в щепки и пройти дальше, за горизонт. И эта злость теперь требовала выхода, искала цель, потому что иначе она начнёт грызть меня изнутри, пока не выжжет дотла.

Она не знала, откуда взялась моя злость, не видела моих виртуальных битв. Но ей и не нужно было знать. Она чувствовала её своим телом, кожей, так, как чувствуют жар, идущий от раскалённого куска металла.

– Вот так, – прошептала она мне прямо в губы, и голос её стал низким, почти шершавым, вибрирующим. – Отпусти всё и возьми меня.

Но я держал себя ровно, сжав волю в кулак, потому что это то, что делает тебя хозяином положения. Хозяин как известно живёт всегда дольше раба. И всё равно, я чувствовал, как мои мысли начинают течь, плавиться, как плотный слой привычной, наработанной годами собранности становится мягче, податливее, течёт как воск.

Она провела ладонью по моей груди, и ладонь её была живой, тёплой, настоящей. От этого простого тепла меня словно с силой вытолкнуло из капсулы обратно в собственную плоть, в реальность ощущений. Моё дыхание мигом сделалось хриплым и неровным, и понял, что оно стало глубже, жаднее. Я почувствовал запах её кожи – густой, мускусный, живой, который существует только рядом, в интимной близости, и от этого запаха в голове стало тесно. Мысли спутались.

Она смотрела мне прямо в глаза, не мигая, и улыбалась так, будто знает ответ заранее, будто уже победила.

– Ты тоже этого хочешь, – прошептала она утвердительно. – Лайна. Запомни моё имя. Как тебя звать?

– Арсений, – ответил я, и голос мой прозвучал чужим. – Я хочу тебя, Лайна.

– Тогда возьми, – выдохнула она.

Она заставляла меня наращивать темп не прямым, грубым давлением, а мелкими, коварными шагами, отступая и наступая. Прикосновение – пауза. Поцелуй – пауза. Движение тела ближе – снова пауза. И в каждой такой паузе мой взбудораженный мозг успевал на долю секунды вернуть контроль, схватиться за поручень рассудка, а потом снова терял его, срывался в бездну, потому что тело, истосковавшееся по простым радостям, требовало продолжения.

Я стиснул зубы на мгновение так, что желваки вздулись, потому что отчётливо понял, куда всё это катится. Я вспомнил тех несчастных, кто бездумно платит последними таблетками за минуту такого забвения. Я вспомнил Старичка, шептавшего мне в ухо, что здесь продаётся всё, абсолютно всё, что делает существование хоть на грамм легче. И секс тоже. Особенно секс, потому что это суррогат счастья.

Но я научился продавать, а не покупать. Получилось превратить свою потребность в холодный инструмент манипуляции. И всё равно сейчас, в эту минуту, когда её опытные ладони снова проходили по моей коже, когда её влажные губы снова безошибочно находили самые чувствительные точки, мне мучительно, до боли хотелось плюнуть на собственную идеологию, на все свои принципы и просто утонуть в этом омуте, забыться, исчезнуть. Вот это и было настоящей, смертельной опасностью. Не внезапное нападение в тёмном переходе, не электрические разряды станеров охранных дронов, не косые, оценивающие взгляды в коридорах. Настоящая опасность сидела глубоко внутри меня самого, в этом сладком, липком желании сдаться и забыться.

Она чувствовала, всем своим существом чувствовала, что я сопротивляюсь, что я не даюсь ей полностью, и её глаза стали темнее, почти чёрными.

– Ты всё время считаешь, – прошипела она почти сердито, с обидой. – Даже здесь, даже сейчас ты считаешь.

Я наклонился к ней ближе, вплотную, так, чтобы она услышала меня не ушами, а кожей, на одном дыхании.

– Какая разница? Ты получила что, хотела. Я здесь.

Её пальцы сжали моё плечо сильнее, ногти впились в кожу, и в этом болезненном сжатии было молчаливое, вынужденное согласие. Несмотря ни на что, Лайне нравилось, что я не превращаюсь в жалкого просящего. Я знал что ей нужно – взять её по праву сильного. Она была в восторге, что партнёр держит себя в железных рукавицах даже тогда, когда всё его естество беззвучно вопит об обратном. Самые лучшие женщины ценят в партнёрах ум, волю и силу. Их заводят победители. Это возбуждает сильнее любого красивого слова, сильнее любой изощрённой ласки.

Я позволил себе большее, чем просто механический ответ. Потому что я сам, в здравом уме и твёрдой памяти, сделал этот выбор. Здесь у нас методично вырезают право на выбор, заменяя его регламентом. И когда мы, вопреки всему, сохраняем это право, то внутри продолжает теплиться искра существа высшего порядка. Ты остаёшься хозяином самому себе и своим решениям. Дальше всё пошло тяжёлыми, удушливыми волнами.

Моё тело отвечало так, будто оно было спроектировано именно для таких моментов, и в некотором смысле так оно и было. Насколько я смог узнать из обмолвок старичков, наши оболочки сделали идеальными. Создатели вложили в нас болезненную чувствительность и идеальную биомеханическую отдачу. Каждый контакт, каждое касание воспринималось не просто кожей, а как немедленное усиление сигнала, проходящее сквозь всю нервную систему. Каждое движение отзывалось сразу во всём организме – от кончиков пальцев до корней волос. Не локальной точкой удовольствия, а целой электрической цепью, замкнутой накоротко. Кожа становилась сверхпроводником, жадно впитывающим чужое тепло. Мышцы включались в общий, нарастающий ритм, повинуясь древней программе. Разум переставал быть начальником и с ужасом и восторгом становился лишь не самой важной частью процесса.

Лайна вела партию. Первоначальная торопливость, вызванная жаждой, на глазах превращалась в интуитивное, хищное умение. Она поднимала темп, взвинчивала напряжение – словно наращивала скорость глайдера перед входом в плотные слои. Сквозь пелену я понимал, что это тоже тренировка. Полигон, только мишени здесь не цифровые, а живые. Тренировка контроля на ином, физиологическом уровне. Испытание для тех, кто срывается в безумие, не выдерживая перегрузки чувств.

Я слышал как пульс барабанил в ушах. Чувствовал, как в солнечном сплетении поднимается злость. Она переплавлялась в силу не имевшую ничего общего с животной грубостью. Это был холодный, неумолимый напор. В желание раздавить границу, уничтожить свой предел, уйти дальше, чем позволено природой. Лайна сначала застонала под моим натиском, а потом и вовсе закричала, обхватив меня ногами и вжимая руками себя в моё тело.

Это напоминало критический момент в астероидном поле. Когда понимаешь, что уравнение полёта не складывается, шансов нет. И всё равно идёшь на прорыв сквозь камни, потому что остановка означает мгновенную смерть.

Она шептала мне на ухо – коротко, рвано, бессвязно. Слова не имели лексического значения. Важен был лишь тон – вибрирующий, молящий и требующий одновременно чтобы я не останавливался. Важна была её дрожь, как в лихорадке, на последней нитке сознания. Она получала жизненно необходимое. В каждом её вздохе читалось блаженство человека, который после недели в пустыне дополз до воды.

Когда разрядка наконец накрыла меня, то обрушилась, как горный обвал. И никакой приятной томной расслабленности. Только сознание на секунду поплыло, границы реальности растворились. Удовольствие было настолько сильно, что я отчётливо понял – если дать этому состоянию ещё шаг свободы, я потеряю опору, рухну в бездну и не захочу возвращаться.

Глава 5

Дверь за моей спиной сомкнулась мягко, как это умеет делать механизм, которому плевать на тебя, но который привык работать исправно. Металл лёг на уплотнитель, воздух в шве панелей коротко вздрогнул и выровнялся. Тишина, которую я только что купил и выменял на полторы таблетки, осталась за спиной вместе с теплом чужой кожи и липким ощущением, когда тело ещё держит на себе чужие пальцы, а мозг уже снова возвращается к цифрам, маршрутам и работе.

Я стоял в коридоре и чувствовал, как станция опять надевает на меня метафорическую курсантскую форму. Воздух вокруг не морозил так, чтобы зубы стучали, но и теплым его назвать нельзя. Он держал организм на грани лёгкого дискомфорта, как держат собаку на коротком поводке, не рвущем шею, но и не позволяющем забыть, что ты на цепи. Пятнадцать-шестнадцать градусов, если бы кто-то приложил шкалу, и этого будто бы достаточно, чтобы не умирать, но недостаточно, чтобы расслабиться.

Холод изрядно надоел и сидел уже в глубине организма. Попадал под одежду, забирался под кожу, портил настроение, и каждый раз, когда тело только начинало отпускать, он напоминал о себе неприятной сухостью в горле. Я чувствовал этот фон так же ясно, как слышал монотонный гул вентиляции, одну ноту, на которой станция держала нас круглые сутки. В общем-то звук негромкий, но раздражающий неизменностью.